Чтение онлайн

За столиком рядом, краснобай и балагур, златошвей Маскарелло рассказывал голодным оборванцам чудеса о неведомой земле Берлинцоне, блаженном крае, именуемом Живи-Лакомо, где виноградные лозы подвязываются сосисками, гусь идет за грош да еще с гусенком в придачу. Есть там гора из тертого сыру, на которой живут люди и ничем другим не занимаются, как только готовят макароны и клецки, варят их в отваре из каплунов и бросают вниз. Кто больше поймает, у того больше бывает. И поблизости течет река из верначчяо -- лучшего вина никто не пивал, и нет в нем ни капли воды.

В погреб вбежал маленький человек, золотушный, с глазами подслеповатыми, как у щенка, не совсем прозревшего,-- Горгольо, выдувальщик стекла, большой сплетник и любитель новостей.

– - Синьоры,--приподымая запыленную дырявую шляпу и вытирая пот с лица, объявил он торжественно,-- синьоры, я только что от французов!

– - Что ты говоришь, Горгольо? Разве они уже здесь?
– - Как же,-- в Павии... Фу, дайте дух перевести, запыхался. Бежал, сломя голову. Что, думаю, если кто-нибудь раньше меня поспеет...

– - Вот тебе кружка, пей и рассказывай: что за народ французы?

– - Бедовый, братцы, народ, не клади им пальца в рот. Люди буйные, дикие, иноплеменные, богопротивные, звероподобные-одно слово, варвары! Пищали и аркебузы восьмилоктевые, ужевицы медные, бомбарды чугунные с ядрами каменными, кони, как чудища морские,-- лютые, с ушами, с хвостами обрезанными.

– - А много ли их?
– - спросил Мазо.
– - Тьмы тем! Как саранча, всю равнину кругом обложили, конца краю не видать. Послал нам Господь за грехи черную немочь, северных дьяволов!

– - Что же ты бранишь их, Горгольо,-- заметил Маскарелло,--ведь они нам друзья и союзники?

– - Союзники! Держи карман! Этакий друг хуже врага,-- купит рога, а съест быка.

– - Ну, ну, не растарабарывай, говори толком: чем французы нам враги?
– допрашивал Мазо.

– - А тем и враги, что нивы наши топчут, деревья рубят, скотину уводят, поселян грабят, женщин насилуют. Король-то фраяцузский плюгавый -- в чем душа держится, а на женщин лих. Есть у него книга с портретами голых итальянских красавиц. Ежели, говорят они, Бог нам поможет,-- от Милана до Неаполя ни одной девушки невинной не оставим.

– - Негодяи!
– - воскликнул Скарабулло, со всего размаха ударяя кулаком по столу так, что бутылки и стаканы зазвенели.

– - Моро-то наш на задних лапках под французскую дудку пляшет,-продолжал Горгольо.-- Они нас и за людей не считают.--Все вы, говорят, воры и убийцы. Собственного законного герцога ядом извели, отрока невинного уморили. Бог вас за это наказывает и землю вашу нам передает.-- Мы-то их, братцы, от доброго сердца потчуем, а они угощение наше лошадям отведать дают: нет ли, мол, в пище того яда, которым герцога отравили?
– - Врешь, Горгольо!

– - Лопни глаза мои, отсохни язык! И послушайте-ка, мессеры, как они еще похваляются: завоюем, говорят, сначала все народы Италии, все моря и земли покорим, великого Турку полоним, Константинополь возьмем, на Масличной Горе в Иерусалиме крест водрузим, а потом опять к вам вернемся. И тогда суд Божий совершим над вами. И если вы нам не покоритесь, самое имя ваше сотрем с лица земли.

– - Плохо, братцы,-- молвил златошвей Маскарелло,-- ой, плохо! Такого еще никогда не бывало... Все притихли.

Брат Тимотео, тот самый монах, что спорил в соборе с братом Чипполо, воскликнул торжественно, воздевая руки к небу:

– - Слово великого пророка Божьего, Джироламо Савонаролы: се грядет муж, который завоюет Италию, не вы нимая меча из ножен. О, Флоренция! о, Рим!, о, Милан!
– - время песен и праздников миновало. Покайтесь! Покайтесь! Кровь герцога Джан-Галеаццо, кровь Авеля, убитого Катом, вопиет о мщении к Господу!

– - французы! Французы! Смотрите!
– - указывал Горгольо на двух солдат, входивших в погреб.

Один -- гасконец, стройный молодой человек с рыжими усиками, с красивым и наглым лицом, был сержант французской конницы, по имени Бонивар. Товарищ его -- пикардиец, пушкарь Гро-Гильош, толстый, приземистый старик с бычьей шеей, с лицом, налитым кровью, с выпуклыми рачьими глазами и медною серьгой в ухе. Оба навеселе.

– - Найдем ли мы, наконец, в этом анафемском городе кружку доброго вина?--хлопая по плечу Гро-Гильоша, молвил сержант.-- От ломбардской кислятины горло дерет, как от уксуса!

Бонивар с брезгливым, скучающим видом развалился за одним из столиков, высокомерно поглядывая на прочих посетителей, постучал оловянной кружкой и крикнул на ломаном итальянском языке:

– - Белого, сухого, самого старого! Соленой червеллаты на закуску.

– - Да, братец,-- вздохнул Гро-Гильош,-- как вспомнишь родное бургонское или драгоценное бом, золотистое, точно волосы моей Лизон,-- сердце от тоски защемит! И то сказать: каков народ, таково вино. Выпьем-ка, дружище, за милую Францию!

Du grand Dieu soit mauldit a --utrance, Qui mal vouldroit au royaume (ie France! ' Да будет беспощадно проклят Богом тот, кто пожелает зла французскому королевству! (франц.)

– - О чем они?
– - шепнул Скарабулло на ухо Горгольо.
– - Привередничают, наши вина бранят, своя похваливают.

– - Вишь, хорохорятся петухи французские!
– - проворчал, нахмурившись, лудильщик.-- Зудит у меня рука, ой, зудит проучить их, как следует!

Тибальдо, хозяин-немец, с толстым брюхом, на тонких ножках, с громадной связкой ключей за широким кожаным поясом, нацедил из бочки полбренты и подал французам в запотевшем от холода глиняном кувшине, недоверчиво посматривая на чужеземных гостей. Бонивар одним духом выпил кружку вина, которое показалось ему превосходным, плюнул и выразил на лице своем отвращение.

Мимо него прошла дочь хозяина, Лотта, миловидная белокурая девушка, с такими же добрыми голубыми глазами, как у Тибальдо.

Гасконец лукаво подмигнул товарищу закрутил свой рыжий ус; потом выпив еще, с ухарством затянул солдатскую песенку о Карле VIII:

Charles fera si grandes battailles, Qu'il conquerra les Itailles,

En Jerusalem entreg Et mont des Oliviers montera В великих битвах Карл завоюет всю Италию, Войдет в Иерусалим И поднимется на Масличную гору (франц.).

Гро-Гильош подпевал сиплым голосом. Когда Лотта, возвращаясь, опять проходила мимо них, скромно потупив глаза, сержант обнял ее стан, желая посадить девушку к себе на колени.