Чтение онлайн

– Вы моя свобода. Вы земля, на которой я хочу прожить всю жизнь. Законы – это мы сами.

Однако Агей находился всего в часе езды от Мирадора. Агей – поместье зятя Тонио, где жила его сестра Диди. Она приехала к нам в гости. Они вдвоем часами гуляли по саду, а я сидела дома в кресле и ждала.

– Прошу вас, будущая новобрачная, – сказал Тонио, – читайте, не ждите нас. Беседа, посвященная вам, бесконечна… Только ваше исчезновение может положить ей конец, так что пойте, читайте, работайте!

Однажды Диди сообщила нам, что одна из их кузин уже выехала, чтобы повидать Тонио и познакомиться с его будущей супругой. Я забеспокоилась. Что это еще за кузина?

– Герцогиня, – пояснил мне Тонио.

– Нет, Тонио, я не поеду. Давайте вы повидаетесь с ней без меня.

– Знаете, она ведь приедет с Андре Жидом.

– Да?

– Андре Жид – ее близкий друг. Он хочет со мной поговорить. Поедемте со мной.

И я решила присутствовать при встрече со старым писателем и кузиной, так как она явно решила познакомить Тонио с какой-нибудь богачкой. Господи боже, сколько всего предстояло понять и пережить бедной девушке из страны вулканов! Я не знала, как ведут себя герцогини, и не подозревала, какие интриги могут сплести родственники, чтобы расстроить свадьбу… Андре Жид действительно приехал в Агей вместе с кузиной. У него был слащавый – иногда до приторности – голос женщины, потрепанной невзгодами, с нерастраченным запасом любви. Кузина не представляла собой ничего особенного – элегантная дама на красивой машине. Со мной она была исключительно – порой чрезмерно – любезна. И только мать Тонио отнеслась ко мне по-дружески, она была внимательна и полна сочувствия. Я выдержала экзамен. Впрочем, во время обеда я поперхнулась, парикмахер слишком сильно завил мне волосы, я потела, с трудом переваривала пищу и вдобавок разлила вино на брюки Тонио… Больше я ничего не помню. Сильнейшая мигрень стерла из памяти лица друзей и гостей, и я в полной меланхолии заперлась в Мирадоре. Я слышала, как Тонио мечется по дому, словно пума в клетке… Однако же он начал осваиваться в Мирадоре – уходил, возвращался, уезжал снова…

А еще Тонио ухаживал за мной. Он не доверял врачам из Ниццы, а потому читал странные медицинские трактаты, написанные испанскими учеными. Среди книг Гомеса Каррильо он обнаружил несколько его довольно известных произведений о магии и теперь днем и ночью сидел над старинными эзотерическими рецептами, радуясь как ребенок новой игрушке.

Потом он пересказывал мне невероятные истории, которые я бормотала в бреду. Бред без лихорадки, уточнял он.

Я дрожала от слабости и страха. Тонио изо всех сил старался меня ободрить. Он хотел вселить в меня уверенность. Но меня ужасала одна мысль о том, чтобы снова встретиться с его семьей, с его друзьями. Какая влюбленная невеста не дрожала бы перед целым кланом, считающим ее жениха своей собственностью? Я пришла из другого мира, с другой земли, из другого племени, я говорила на другом языке, я ела другую пищу, я жила по-другому. Все это и было причиной моих страхов, при этом я не могла понять, какой тактики лучше придерживаться в роли невесты. Я не понимала, почему с самого начала из-за этой свадьбы происходит столько недоразумений. Что касается денег, то мы бы могли их получить, используя книги и имущество Гомеса Каррильо: одно путешествие в Испанию – и деньги рекой бы потекли к соснам Агея… У Каррильо был даже дворянский титул – маркиз, да и Сандовали происходили из высшего общества… В моей семье были священники и даже кардиналы… В моих жилах течет кровь индейцев майя (в ту пору в Париже это было модно), идущая от Сунсинов, а легенды о вулканах могли бы развлечь высокомерных родственников Тонио… Но их удерживало что-то более глубокое, какое-то предубеждение против смешения кровей…

Это мучило Тонио, и он решил на время прекратить писать. Был не в состоянии. Он безуспешно пробовал делать это, но противостояние Мирадора и Агея не давало покоя его сердцу. Я больше ничего не говорила. Однажды он признался мне, что скоро получит работу летчика. Я обрадовалась:

– Да, я пойду с вами на край света. Вы мое дерево, а я буду плющом, обвившимся вокруг вас.

– Нет, вы мой черенок, – говорил он мне. – Мой кислород, мой ветерок неведомого. Только смерть разлучит нас.

И мы смеялись над смертью. Я просила его рассказать мне об опасных полетах, когда ему приходилось сталкиваться со смертью лицом к лицу.

Позже писатель с женским голосом и герцогиня написали Тонио письмо. Излагали свое мнение обо мне. Нелестное.

Напрасно он пытался заставить их принять меня. Я не была француженкой, они не хотели меня видеть, знать меня, игнорировали мое существование. Я частенько жаловалась Тонио, а он говорил, что от этого у него начинает болеть голова…

Андре Жид, так неприязненно отнесшийся ко мне, записал в своем дневнике слова, которые и сейчас можно прочесть: «Из Аргентины Сент-Экзюпери привез новую книгу и невесту. Книгу прочел, невесту увидел. Поздравил его, но в основном с книгой…»

Тонио по-прежнему крепко держал меня. Хваткой исполина. Он любил меня. А я была смертельно оскорблена окружавшей меня несправедливостью. Ничто не возмущало меня так, как несправедливость. Я начала выискивать у своих будущих родственников маленькие недостатки. Но я хотела преодолеть разделявшие нас препятствия. Я прощала их. Симона, старшая сестра Тонио, была образованной, блестящей девушкой, которая могла бы стать моей лучшей подругой – нас сближали не только общие интересы, но и богатое воображение. Но судьба распорядилась так, что она должна была стать моей золовкой. Я забрала у нее брата. Следовательно, я воровка. А она – обворованная… Тонио был ее единственным братом. Позже она написала обо мне забавно и злобно: «Консуэло, эта опереточная графиня…» [16] Я решила поднять перчатку, но все это стоило мне слез. Только мать Тонио с ее незаурядным умом и религиозностью хотела исключительно счастья сына. В ее глазах я не совершила преступления, родившись не во Франции. Я была женщиной, которую любит ее сын, и этим все сказано. Значит, я по определению хороша, раз Тонио любит меня. Она относилась ко мне очень доброжелательно. Я успокаивалась, глядя на ее седые волосы. Она от души смеялась над моими историями про Тихий океан. И, будучи верующей, она не могла допустить, чтобы мы до конца жизни так и остались любовниками. Мнение родственников ее не беспокоило. Она сама вырастила своих детей, и никто, кроме нее, не имеет права запрещать им делать то, что они хотят. Тонио хочет Консуэло, значит, Тонио получит Консуэло вопреки мнению всего семейства! И мнению Андре Жида!

Мои знакомые былых времен, друзья моего первого мужа, стали наезжать в Мирадор – семейство Поццо ди Борго, доктор Камю… Мне нравилось бывать на цветочном рынке в Ницце, Тонио меня сопровождал – это обычно происходило ранним утром и напоминало ему вылеты на рассвете под аккомпанемент воющего ветра. … Запахи моря, груды гвоздик, хризантем, мимоз, букетики пармских фиалок, которые росли в часе езды от Ниццы, в горах, где снег лежал даже летом.

С огромными охапками цветов мы с Жюли Дютрамбле и малышкой Тутуной возвращались домой. Это были дни школьных каникул. В Мирадоре пахло цветами, но это плавное течение жизни вселяло в моего жениха задумчивость. Я испугалась, что ему уже скучно со мной. «Нет, – ответил он. – Совсем наоборот». Он с трудом переносил мое отсутствие, даже если я уезжала всего на час. Ему не нравилось, что я водила машину. «Ты можешь разбиться», – повторял он.

В глубине души я не понимала, о чем он так тревожится. Наверное, он боялся за нас обоих, за наш странный союз. Я убедила себя, что раз у нас нет никаких гарантий, раз мы шокируем общество, то нужно найти способ гармоничного существования вдвоем – навечно.

Но как достичь этого согласия?

Мы не хотели регистрировать брак в мэрии, потому что так я бы потеряла ренту, полагавшуюся мне как вдове Гомеса Каррильо.

В воскресенье на мессе Тонио, увидев, что я задумчива, угрюма и даже не хочу причащаться, громко расхохотался прямо в церкви и во весь голос, словно продолжая разговор с самим собой, начатый во время молитвы, которую он, казалось, бормотал с начала службы, произнес:

– Но это же так просто, мы всего лишь обвенчаемся в церкви.

Люди обернулись к нему, но он уже исчез. Я обнаружила его в машине – сняв пиджак, он читал газету.

– Консуэло, я хочу, чтобы нас обвенчал священник, без всякой мэрии, как в старые добрые времена. Я хочу, чтобы мы поженились в церкви, так что, если у нас будут дети, мы будем жить в мире с собой и с законами.

Я рассмеялась:

– Но, Тонио, во Франции сначала нужно зарегистрироваться в мэрии. Это в Андорре или в Испании – я уже не помню где – можно обвенчаться только в церкви.

– Так поедем куда-нибудь. Вы согласны?

– Да, Тонио, это было бы чудесно. Мне не придется менять имя, и с моими делами все будет в порядке. В тот день, когда ты перестанешь меня любить, ты сможешь уехать с моим сердцем в руках, и оно будет освящено…

– А если ты однажды полюбишь другого, ты станешь клятвопреступницей, но я не хочу, чтобы ты уезжала!

Мы поцеловались и пообещали друг другу, что никогда не забудем этой клятвы.

Но однажды появилась его мать, с ног до головы одетая в черное. Она сообщила нам:

– Дети мои, вы поженитесь двадцать второго апреля в мэрии Ниццы, это займет всего несколько минут. Я все устроила. Дайте мне ваши документы, я хочу сегодня же записать вас на определенный час.

– Консуэло, найдите наши документы, – приказал Тонио. – И отдайте их моей матери.

Все было решено, спорить бесполезно…

Двадцать второго апреля в условленное время мы появились в мэрии Ниццы. Еще несколько минут – и мы станем мужем и женой. Мы с Тонио не сказали друг другу ни слова.