Чтение онлайн

Я выучила наизусть каждый камешек в аллеях парка. Рассказывала санитаркам о деревьях и обо всех своих путешествиях.

– Почему бы нам не выйти в город, чтобы немного сменить обстановку? – предложила я им.

В семь часов утра они запросили пощады!

На следующий день ко мне приставили другую женщину и коренастого мужчину, эти оказались неутомимыми. Через три недели неимоверных усилий я спала все так же плохо!

Однажды мой муж приехал в час обеда. Его проводили в столовую, где каждому столику был присвоен номер. У меня не хватало сил даже съесть поданную мне картошку. Знакомый чуть резкий голос окликнул меня:

– Консуэло!

Вот уже три недели он не вспоминал обо мне, или же мне не передавали его писем.

Вся накопившаяся злоба внезапно прилила к моему сердцу. Он положил руку мне на плечо:

– Мне сказали: седьмой номер. Извините, я вас не узнал.

– Что тебе надо?

Я была бледная и худая. Он обнял меня:

– Поехали сейчас же. Я увезу тебя подальше отсюда.

– Меня убивают. Я много раз писала тебе. Я умоляла тебя приехать немедленно, а ты ни разу мне не ответил!

Я расплакалась в его объятиях. Медсестры вытолкнули нас в гостиную.

– Скажи мне, что ты хорошо себя чувствуешь, – прошептал он мне на ухо. – Я попрошу, чтобы тебя одели.

Но санитарка уже вырвала меня из его объятий, говоря, что пора принимать душ.

Больше я не видела Тонио. Не писала ему. Я потеряла последнюю надежду вырваться из этого ада. Его появление было как сон. Я стала даже сомневаться, что он приезжал. Мне хотелось есть, очень хотелось есть. Запах еды долетал до меня издалека, из другого здания, через окно. Я начала воровать хлебные корки из соседней комнаты, где жил человек, страдавший базедовой болезнью, который ничего не ел. Я собрала последние силы и благодаря священнику, приходившему каждую субботу исповедовать больных, смогла послать длинную телеграмму подруге в Париж, описывая свое плачевное положение.

Мой муж был чрезвычайно занят в кино. Он писал диалоги для фильма «Анн-Мари». Моей подруге с трудом удалось прорваться к нему в съемочный павильон в одном из парижских пригородов.

Она заорала на Тонио:

– Консуэло приходится воровать хлеб, чтобы выжить. Если вы слишком заняты, чтобы ехать за ней, то поеду я.

Муж знал, что мне запретили переписку. Он рассказал об этом своим товарищам.

– Какой прекрасный сюжет для фильма, – сказали они. – Но, Сент-Экс, ваша жена может умереть!

Как объяснил Тонио, доктор уверил его, что я на правильном пути и готова пройти эффективный курс лечения. Поэтому он не должен все портить и писать мне!

Актеры и режиссер запротестовали и убедили его, что страхи, которые я пережила во время его аварии в Ливии, кого угодно могут свести с ума. Его посадили в поезд, идущий в Швейцарию, и он снова оказался в клинике.

Первое, что он продемонстрировал мне, – два билета до Парижа. Я не понимала, я плохо слышала, ему пришлось повторять все по нескольку раз. Он плакал как ребенок. Просил прощения. Я потеряла пятнадцать килограммов, и ему пришлось подвязать шнурком юбку, которая не держалась у меня на талии.

Три дня мы провели в гостинице в Берне. Тонио поил меня молоком, кормил, угощал арахисом, к которому я едва притронулась.

В поезде, уносящем нас в Париж, он упрекал меня, что я не рассказала ему толком про драконовские методы, применяемые в клинике, и клялся, что ни о чем подобном не подозревал. Я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы вернуться в Париж, окунуться в бурную жизнь Тонио. Я сказала, что хочу пожить в Сальвадоре, пока юбка не перестанет спадать с меня.

– Я поеду за тобой на край света, – поклялся он мне.

Так далеко ехать не пришлось – мы остановились в Тонон-ле-Бен, потому что там у Тонио был знакомый врач, который мог поправить мое здоровье!

Парижские друзья, женщины, киношники заявили, что это недопустимо: как Тонио может быть моей сиделкой? Однажды я наткнулась на черновик письма, где он объяснял одной из своих муз, что она, конечно, красива, но воспринимает все неверно. Что он не проводит все дни напролет у постели жены, ухаживая за ней, как старая нянюшка. Что он продолжает писать и, написав страницу, читает жене – это дает ей силы пообедать вместе с ним, а ему – снова сесть за работу.

Вокруг Тонона оказалось много мест, где можно было наблюдать блуждающие огоньки. Это стало любимым развлечением Тонио. Он постоянно ходил на них смотреть. Он верил в чудеса и ночи напролет, вместе с провизором, жившим в нашей гостинице, следил за этими огоньками, мерцающими над землей. Я понемногу возвращалась к жизни, и мне снова захотелось смеяться вместе с ним.

Когда он решил, что я окончательно выздоровела, он отвез меня в Париж – в гостиницу «Лютеция». Я не могла скрыть своей тоски, снова оказавшись в этом отеле наедине со своими воспоминаниями.

– Мы так и будем жить в гостинице? – спросила я.

Он велел мне никуда не отлучаться до вечера.

Я благоразумно повиновалась, радуясь дням, озаренным любовью. Я чувствовала, что наступает новая эпоха. На парижской роскоши – шелках, мягких креслах, бокалах из хрусталя баккара, дорогих духах и утонченных салонах – лежала печать вырождения. Во всем словно затаилась смерть. Позднее жизнь подтвердила мою правоту. Женщины, устраивавшие у себя опиумные курильни и культивировавшие dolce far niente, [18] выглядели непотребно. Я знала, что Тонио не похож на окружавших его людей. Я отдавала себе отчет в том, что не гожусь на роль жены модного писателя. Необходимость делить с кем-то наше веселье и нашу жизнь казалась мне катастрофой.

Я хотела быть рядом со своим мужем как суровый часовой, ревнуя ко всем, кто покушался на его силу, на его неуязвимость. Я интуитивно чувствовала, что он обречен на смерть, но мне хотелось, чтобы он без чьей-либо помощи встретил свой конец, тот, что привел бы его к Богу.

И вот я, как обычно, ждала его, но на этот раз меня поддерживало сознание, что отношения наши восстановлены. Тонио вернулся часов в пять и протянул мне бумагу:

– Вот тебе подарок!

Я взяла ее и прочитала: это оказался договор на двухэтажную квартиру под крышей на площади Вобан. Я посмотрела на план: два балкона, десять комнат. Для меня это было слишком, я расплакалась, но мне хотелось немедленно переехать туда!

Тонио интересовался каждой занавеской, каждой мелочью интерьера. Какого цвета стены я предпочитаю?

– Цвета воды в ванне, – ответила я ему.

Он вызвал друзей-художников, чтобы подобрать точный оттенок. Только Марселю Дюшану в один хмурый, пасмурный день удалось раскрыть секрет этого цвета.

Это было наше первое настоящее жилье со времени свадьбы. Друзья наверстывали упущенное. Двери были распахнуты для всех. Мужчины говорили русскому дворецкому Борису:

– Я без приглашения. Я друг мадам.