Чтение онлайн

– К тому же тут такой приятный ветерок. Знаете, в Нью-Йорке мы просто медленно поджариваемся.

– Ох! Как мне нравится ваш акцент. Вы говорите совсем как Сальвадор Дали.

– Да, я знаю. Он один из наших друзей, если хотите, я вас с ним познакомлю.

– Послушайте, мадам, можете сообщить своему мужу, что нашли дом. Но обязательно уточните, что я не сдаю его вам. Я предоставлю его бесплатно. Он может жить здесь сколько пожелает. Вот ключи. Этот от входной двери, а этот от калитки. Хотите посмотреть?

Я тут же набрала номер Тонио.

– Сколько времени займет поездка отсюда до этого дома?

– Ну, от поезда, где ты меня оставил, я ехала примерно три четверти часа, но на машине будет быстрее.

Хозяин спросил:

– Хотите кофе, чаю, шоколаду?

– Да, хорошо бы шоколаду. Я так давно его не пила. Мой муж подъедет минут через сорок.

Я начала рассказывать хозяину о своей жизни в Оппеде. Я не в силах была остановиться, потому что как только я заводила речь о деревне, сами камни говорили моими устами, и разговор мог тянуться до бесконечности…

Наконец приехал Тонио со своей секретаршей, собакой Ганнибалом и магнитофоном. Мы осмотрели дом сверху донизу, а так как нашему хозяину пора было ехать, он попрощался и уже на пороге произнес:

– Мне было бы очень приятно, если бы вы пригласили меня в один из выходных.

– Когда пожелаете, месье, вы можете даже жить здесь, выбирайте спальню, здесь их столько…

Этот дом стал жилищем Маленького принца. Тонио продолжал работать над рукописью. Я позировала для «Маленького принца», и все приезжающие к нам друзья тоже. А потом они начинали возмущаться, потому что, когда Тонио заканчивал рисовать, оказывалось, что это не они, а какой-то бородатый господин, или цветы, или зверюшки…

Это был дом, созданный для счастья. Однажды Тонио спросил меня:

– Помните комнату в Буэнос-Айресе, ту, где я начал писать «Ночной полет»? Сделайте мне такую же.

– Да, Тонио, я найду вам маленький бочонок с золотым краником, мы нальем в него портвейн, я буду наполнять вам термосы горячим чаем, раздобуду конфеты, ментоловые карамельки, множество разноцветных карандашей и бумагу, тоже разноцветную, и разложу все это на огромном письменном столе.

Тонио часто уезжал на выходные в Вашингтон. Я не знала, с кем он там встречается, меня это нервировало… Он по нескольку раз звонил мне и возвращался очень усталый, не объясняя ничего, в понедельник. Я никогда не спрашивала, чем он там занимается. Это я узнала позже. Мы обедали однажды вдвоем в кафе «Арнольд», где к нам подошел американский генерал.

– Генерал, познакомьтесь с моей женой Консуэло, она испанка, но прекрасно говорит по-английски.

– А я знаю французский, – ответил генерал с чудовищным акцентом.

И добавил:

– Ваш муж рассказывал вам об огромной помощи, которую он оказывает нам каждое воскресенье в связи с нашими планами высадки во Франции? Он знает море как никто другой, понимает, где лучше высадиться на Средиземноморском побережье и на Атлантическом.

Наконец-то покой в Нортпорте! Обретенная нежность!

Тонио не умел или не хотел говорить о себе. Его манера воспринимать мир, чувствовать его наверняка уходила корнями в детство; он никогда о себе не говорил, не рассказывал о своей внутренней жизни, стремился с каждым днем взрослеть, использовать вчерашний опыт, чтобы упрочить свои достижения, не только ради себя, но и ради других. Он не молол языком, просто для того чтобы сотрясать воздух; то, что он произносил, всегда имело смысл. Тонио не смешивал свои физические и моральные страдания с остальной своей жизнью. Он полностью от них абстрагировался. Он целиком отдавался человеку, которого слушал в данный момент. Я вспоминаю одну из его любимых фраз: «Надо любить людей, но не говорить им об этом». Она прекрасно передает его характер: он любил людей, но не терял времени на то, чтобы объяснять им это.

Любовь была для него совершенно естественной вещью. Жить рядом с ним было трудно, потому что, уходя, он уносил всего себя целиком, словно его никогда и не было с вами. Но он умел и возвращаться точно так же – всем своим существом. Его физические и психические возможности были практически неистощимы. Когда я ворчала, что он изматывает себя занятиями математикой, которые казались мне такими нудными, он с широкой улыбкой отвечал всегда одной и той же фразой: «Вот умру и не буду уставать!»

Я любила его за неловкость, за поэтичность натуры, за внешность великана, под которой скрывалась чувствительная душа. Несмотря на свой немалый вес, он умел передвигаться без усилий, так же изящно, как он вырезал из тончайшей бумаги модели самолетиков, которые с нашей террасы запускал на крыши соседних домов…

Он забывал о своем гигантском росте и вечно стукался головой о притолоки. Садясь в такси, он постоянно ударялся лбом, но лишь улыбался и считал, что это тренировка перед более серьезными падениями… Часто он говорил мне: «Самому себе я кажусь красивым кудрявым блондином, и только касаясь головы, понимаю, что лыс…»

Его одежда всегда была мятой, потому что он садился на нее или спал одетым. Мне никогда не удавалось сделать стрелки на его брюках. Ложась спать, он не развязывал узел галстука, а ловко дергал за один конец, узел ослаблялся, петля увеличивалась, и он снимал галстук через голову! Обычно он разбрасывал ботинки по комнате, а потом просил друзей помочь ему их найти: обувь могла оказаться на камине, в ящике письменного стола, в бумагах, под газетами!

Он настаивал, чтобы все его пиджаки и брюки были одинаковыми. Он бывал счастлив, когда обнаруживал точно такие же штаны, только чистые и новые, тогда он целовал меня, приговаривая: «Однажды я сам отправлюсь к портному и закажу великолепную одежду, например темно-синий костюм, который будет мне невероятно к лицу, с моими-то светлыми кудрями». И заразительно смеялся. Все его рубашки были непонятного серо-голубого цвета, но иногда вечерами, если мы куда-нибудь шли, Тонио, уступая мне, надевал белую. Никогда я не видела, чтобы он носил подтяжки. Они приводили его в ужас, равно как и подвязки для носков. Ему проще было терпеть сползающие гармошкой носки. Когда он открыл для себя электрическую бритву, он был горд как ребенок и демонстрировал ее всему дому. Он стал бриться по нескольку раз в день, шум машинки сделался привычным звуковым фоном нашей жизни. Тонио под него лучше думалось.

Он был по-настоящему счастлив в Бевин-Хаусе. Мы окрестили поместье Домом Маленького принца. Тонио много времени проводил на чердаке, который я для него оборудовала. Однажды жена Андре Моруа спросила меня:

– Кто эта молодая женщина, которая приходит каждый день в пять часов? Ваш муж запирается с ней наверху, и спускается она только к ужину.

– Она учит его английскому, – ответила я.

На самом деле это я уговорила его брать уроки.

– Ладно, – ответил он, – я готов, если вы составите объявление, что мы ищем молодую красивую женщину, хорошо говорящую по-английски, которая будет занимать не более десяти процентов моего времени.

– Я сформулирую это как можно лучше. Мы дадим объявление через агентство «Хавас».

На объявление откликнулось около двадцати женщин, перед крыльцом образовалась вереница машин. Мы провели отбор.

– Послушайте, выберите мне самую красивую, у вас вкус лучше, чем у меня.

– Но я даже не знаю, вы хотите брюнетку или блондинку…

– Самую красивую…

Я выбрала самую очаровательную блондинку из всех, она держала на руках котенка.

– Может быть, котенок будет вам мешать? – спросила я Тонио.