Чтение онлайн

Все обратили взоры в ту сторону, куда указывал грек. На стене была изображена колесница, запряженная размалеванными конями. В колеснице стояли, крепко обнявшись, влюбленные с венками на головах. В руках они держали фиалы с вином. Даже мрачный Мирак, молчавший до этого, заинтересовался.

– Это кто такие? – спросил он, ставя на стол чашу.

– Это, – ответил Пифодор с напыщенным видом, – Зариадр, нашедший свою Одатиду!

– Зариадр и Одатида?.. Кто были эти люди?

– Я расскажу историю влюбленных, – громко предложил Бунак, – если царь разрешит.

– Расскажи, – кивнул головой Савмак, – только покороче!

Бунак поставил на стол большой кувшин с вином и, отойдя к стене, откашлялся, сложил руки на животе и поднял глаза. Все рассмеялись.

– Эта история, – начал он тоном сказителя, – известна многим по ту сторону Танаиса, именуемого сколотами рекою Сином, а аланами названного Доном, что означает «вода». Так вот, в давние времена брат индийского царя Гистаспа Зариадр был сатрапом области, что располагается выше Каспийских ворот. Зариадр был молод и красив. Он увидел во сне дочь сарматского царя Омарта и полюбил ее по сновидению. Боги сделали так, что и Одатида увидела во сне Зариадра и тоже полюбила его. Но Омарт отказал в сватовстве Зариадру, так как сам не имел мужского потомства и хотел выдать свою единственную дочь за кого-нибудь из своих, в надежде иметь внука-наследника. Царь устроил пир, на котором Одатида должна была подойти с чашей вина к тому, кого решила выбрать себе в мужья. Но царевна не желала никого, и томилась любовью к Зариадру. Это была любовь, навеянная волею богов, и противиться ей – свыше сил человеческих. Зариадр, предчувствуя недоброе, выехал тайно из своей ставки, проскакал единым духом восемьсот стадий и прибыл в лагерь царя Омарта переодетый в сарматское платье. Он проник в шатер, где увидел Одатиду плачущей над посудным столом. Она приготовляла вино в бокале. Подойдя, он сказал тихо: «Вот я, тот Зариадр, которого ты хотела видеть!» Она сразу узнала в нем того, кого полюбила по сновидению. Обрадованная царевна отдала дорогому гостю приготовленное вино, он выпил его и стал ее избранником. Влюбленные тайно покинули лагерь Омарта и бежали в город Зариадра…

Бунак передохнул и протянул руку по направлению к стене.

– Это они изображены здесь, – закончил он. – Они любили друг друга и были счастливы до глубокой старости. Омарт вскоре примирился с зятем и был ему другом… эту легенду рассказывают везде в степях Сарматии, любят ее. А имя царевны Одатиды часто дают своим дочерям как богатые, так и бедные.

Рассказчик умолк. Все некоторое время сидели в раздумье.

– Да, это красивая история, – негромко промолвила Гликерия, – я слыхала ее еще в детстве. Одатида была счастлива с Зариадром долгие годы. Но ведь они были детьми царей, а не победившими рабами. Для них счастье было уделом всей жизни.

Спохватившись, она покраснела, замолчала, взглянув на Савмака. Ей показалось, что какая-то тень прошла по его лицу. Бунак заметил неловкость и загремел посудой.

– Не всегда царям по рождению суждены лишь счастье да радости, – заметил Пифодор. – Царь Палак был бездетен, чем очень терзался, а потом был разбит Диофантом и погиб в степях. А царь Перисад не имел счастья ни в браке, ни в царствовании. По-моему, тот царь счастлив, который силен, которого боги любят…

– Верно, верно! – весело отозвались все.

– И за которым народ идет! – добавил Бунак – А по такому случаю я налью сейчас всем лучшего вина. Выпейте перед походом за здоровье и благополучие царе нашего Савмака и…

Шут торжественно указал на подругу Савмака и добавил медленно:

– …и царицы Гликерии!

Гликерия опять покраснела, закусила губу, стараясь сдержать волнение. В испуге она обвела глазами гостей и взглянула на Савмака в недоумении. Но тому понравилось предложение кравчего, он поднял кубок:

– Согласен! Только надо выпить не за одних царя и царицу, но и за всех друзей-соратников, что кровь свою пролили за вольную жизнь, вырвались из эллинского рабства! Ибо – если я и согласился быть царем, то лишь царем освобожденных рабов!

Севернее скифской столицы Неаполя раскинулись засушливые степи, уже тронутые желтизной под палящим солнцем. Где-то горели травы, и дымная мгла заволокла небо. В синем сухом тумане утонули степные дали, и словно призраки, еле маячат ближние курганы, мелькают спугнутые табунки диких коней и сайгаков.

На курган птицами взмывают три всадника-скифа на потных, тяжко дышащих конях и, щуря глаза, всматриваются в даль.

– Это не только дым степного пала, что ослушники с умыслом пустили, чтобы нам глаза застелило, – спокойно замечает старший воин, стаскивая с головы войлочный колпак и обтирая им мокрый лоб, – тут и пыли не меньше. Смотри, как вихорь крутит! – И он указал на серый воздушный столб, увлекающий на большую высоту желтоватую пыль, примятую полынь и легкие шары перекати-поля, неутомимого степного гонца, вестника засухи и зноя.

– Они были здесь, – сказал другой. – Посмотри, вон справа стервятники кружат. Там падло, не иначе как мятежниками брошено!

– А ну! – махнул плетью первый, надев на голову вывернутый наизнанку колпак.

Всадники, не разбирая дороги, помчались вниз с кургана. Конь третьего споткнулся и рухнул на песчаный грунт, подпруга лопнула, и деревянное седло отлетело в сторону вместе со всадником. Последний со стоном плюхнулся в песчаную осыпь и на мгновение исчез в мутных волнах пыли.

– Помоги ему, – досадливо крикнул старший второму всаднику, сам же, не уменьшая аллюра, поскакал к намеченной цели.

– О духи степей! – воскликнул второй всадник, осадив коня и соскакивая с седла. – Что с тобой, Алмагир, ты цел или нет?

Он неуклюже подбежал к товарищу. Тот сидел на земле, отплевывался и охал.

– Кажется, кости целы… Будь все проклято!.. Помоги мне подняться. Тьфу, полный рот песку набрал! Я всегда думал, что эта княжеская затея – гоняться за своими братьями и убивать их в угоду понтийцам и грекам – противна богам… Тьфу!.. Ох, как больно в боку!.. Это я наскочил на рукоять своего меча. А этот, – он кивнул головой вслед старшему, – из кожи рад выскочить, чтобы угодить Гориопифу. Нашел преславного князя, что стал подручным у Диофанта и кланяется херсонесским торгашам!

– Тише ты, не ругайся! Он уже возвращается обратно. Услышит!

– Ну и пусть услышит! А я всегда скажу, что не за братьями-сколотами следует гоняться, как за зайцами, а с пришельцами воевать! А мы своих бьем!

– Верно, ты прав, Алмагир, – вздохнул второй скиф. – И Дуланак тоже ненавидит этого предателя Гориопифа, но не знает, как отделаться от него.

– И Дуланак твой хорош, нечего сказать! Со своими дружинниками сколько селений разорил, дома пожег, народ в рабство обратил! Мятежному князю, отцу молодого Андирака, глаза велел выколоть! Это ли сколотский воевода?! А ведь в цари метит!

– Тише! Умерь свой гнев, пойдем лошадь твою посмотрим.

Соловый конь еле поднялся на ноги и, когда хозяин дернул его за поводья, осел на правую заднюю ногу. Подскакал старшой на горячем скакуне.

– Я так и знал! – прогудел он. – Там валяется дохлый жеребец князя Андирака, я сразу узнал его! Видно, загнал его князь, спасая свою шкуру. Следы свежие, ведут вправо. Надо скакать, доложить князьям, что ослушники далеко не уйдут, кони у них измучены… А ну, быстро на коней!

– Куда там! – махнул рукой Алмагир. – Конь мой охромел. И я весь измят.