Чтение онлайн

На рассвете того злополучного дня британские власти решились, наконец, начать облаву. Петах-Тиква была окружена со всех сторон. Был введен комендантский час. По улицам ездили машины с солдатами, вещавшими в громкоговорители: ’’Комендантский час! Комендантский час! Оставайтесь в своих домах! Каждый, кто выйдет на улицу, рискует жизнью!”

Каждый дом в Петах-Тикве был обыскан. Каждый житель был допрошен. Такая большая облава была проведена впервые. Солдаты и полицейские желали друг другу: ’’Счастливой охоты!”

На рассвете того дня сосед, бывший ”в курсе дел”, разбудил меня и сообщил, что происходит. Естественно, он был обеспокоен. Его сообщения были далеко не ободряющими.

”Я попытался добраться до центра Петах-Тиквы, — сказал он мне, — но патруль отправил меня назад в квартал Хассидова. Везде полно англичан. Никто не смеет ни войти, ни выйти из домов. Еще немного и они будут здесь. Я думаю, что лучше всего будет, если вы попытаетесь ускользнуть из Петах-Тиквы через апельсиновые рощи”.

Я отказался. Даниель, который провел ночь у меня в доме, согласился, точнее признал, что не было никакого смысла бежать через апельсиновые рощи. Мы могли попасть в руки врага. Лучше было ждать беды на месте, чем повстречаться с ней на полпути. Положение было серьезное. Мы все же рассчитывали на несогласованность действий военных и полиции, и, не имея другого выбора, на везение. Мы остались на месте: Даниель в своей комнате, я в своей. Мы хотели, чтобы соседи наши видели, что нас вообще не беспокоит близость полиции, поэтому мы и уселись на лавке у дома. Перед нами разворачивался интересный спектакль. На главной дороге, всего лишь в двухстах метрах от квартала Хассидова, двигались британские танки и бронемашины. Еврейский полицейский, служивший несколько лет назад в квартале Хассидова, подбежал к нам и утешил нас, что после этой большой облавы уже долго не будет обысков. Его заверения не очень на нас подействовали, и наши лица не выглядели особенно воодушевленными.

Наша соседка, госпожа Зигель, мать Рахель и Мики, моих любимиц в квартале мой трехлетний сын представлял большую опасность для чувств двухлетней Мики, проявляла признаки беспокойства. Моя жена пыталась успокоить ее, но напрасно. В конце концов, почувствовав в ’’госпоже Гальпериной” истинного друга госпожа Зигель очень подружилась с моей женой, она призналась: ’’Конечно, вам хорошо, госпожа Гальперина, вам нечего беспокоиться, а у меня в доме есть армейское одеяло. Что я буду делать? Господи, что же мне делать, что мне делать?” — разрыдалась госпожа Зигель.

Госпожа Зигель могла не волноваться. Мы напрасно прождали весь день полицию и солдат. Они тщательно обыскали Петах-Тикву, минуя почему-то квартал Хассидова. Так прошло все утро и полдень. К полудню был отменен комендантский час. Даниель, не сказав даже и до свидания господину Гальперину, с которым был ’’едва знаком”, отправился на работу. Мы облегченно вздохнули. Опасность миновала.

Облава вызвала множество слухов. Наши товарищи, сильно встревоженные, ломали себе головы в поисках путей нашего спасения, но Петах-Тиква была окружена, и они не могли ничего предпринять. После всего что произошло, среди жителей Петах-Тиквы распространился слух Петах-Тикве хотелось верить в неуязвимость Иргуна, что соединение наших солдат совершило вылазку в расположение войск противника и контрабандой вывело своих товарищей из окружения. Это была одна из многих легенд о нас; были также легенды, повествовавшие о моей встрече с генералом Баркером и о моем русском происхождении.

В мировой печати появились сообщения о моей встрече с Верховным главнокомандующим британских войск в Эрец Исраэль. Вероятно, подоплекой легенды стало предложение, сделанное офицером генерального штаба Баркера, чтобы мы встретились и поговорили как ’’враг с врагом”. Сотрудник разведки Хаганы в Иерусалиме, состоявший в контакте с представителями генерального штаба британских войск, передал это предложение командиру Хаганы Моше Сне. Моше Сне, в свою очередь, сообщил об этом мне на одной из наших регулярных встреч в годы кратковременного сотрудничества Хаганы и Иргун Цваи Леуми в общем движении сопротивления. Конечно, я отверг это предложение. Я согласился встретиться с Верховным главнокомандующим британских войск в Палестине как ’’враг с врагом”, но предпочитал языку переговоров язык сражений. Несмотря на это, я вскоре прочел в газетах, что я встретился в обстановке чрезвычайной секретности не просто с представителем Баркера, а с самим Баркером.

Глава IX. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА - НИКОГДА!

С падением британского мандата в Палестине, как ни странно, не произошло никакой внутренней борьбы за власть. Это было историческим достижением, хотя на первый взгляд это кажется естественным. История учит нас, что за большинством освободительных войн следует кровопролитная гражданская война. Так было всегда. В наши дни этот непререкаемый закон истории подтвердил Махатма Ганди, апостол мирной революции, ставший ее жертвой.

Нельзя сказать, что наше восстание не создало всех предпосылок для гражданской войны. Наоборот, здесь, в Палестине, столкновение внутренних сил казалось более неизбежным, чем при других, более успешных восстаниях. Наша революция произошла не в результате чьих-то приказов свыше. Наша борьба началась не по инструкциям официального руководства ишува; можно сказать даже, что восстание поднялось против воли вышеупомянутого руководства. Оно продолжалось не только без их согласия, но наперекор их запрету.

Британские официальные лица предсказывали, что с их уходом в Палестине вспыхнет ожесточенная война между арабами и евреями. Они были правы. Они также предсказывали, что с их уходом из страны, начнется гражданская война среди самих евреев, но они ошиблись.

Два фактора спасли еврейское население Палестины от катастрофы гражданской войны. Во-первых, мы не внушали бойцам Иргуна ненавидеть наших политических противников. Односторонняя вражда, естественно, представляет угрозу национальному единству. Подоплекой же гражданской войны почти наверняка явлеяется взаимная вражда. Где бы мы не видели проявления яростной вражды к нам, мы лишь искренне сожалели об этом.

Во-вторых, мы боролись в подполье за установление еврейской власти — нам было безразлично, какой. Наши противники не могли поверить нам. Они полагали, или по крайней мере говорили, что борьба ’’смутьянов” не представляет собой ничего, кроме борьбы за власть. Вот в этом-то и коренилась их ошибка. История религий и наций учит, что недовольство, возможно, не приведет к революции, но революция невозможна без недовольства существующим положением. Революция не является лишь переходом из одного государственного состояния в другое. Революция — это не то, за что голосуют: революция не является результатом резолюции, выдвинутой по окончании общих дебатов. Штурм Бастилии предшествовал Декларации прав человека; ’’Бостонское чаепитие” предшествовало биллю о правах. Революция всегда происходит либо спонтанно, либо вообще не происходит. Революция не подчиняется дисциплине. По существу, ’’смутьянство” и революция едины.

Мы восстали, ибо этого требовало наше положение. Мы взбунтовались, дабы бороться за освобождение нашего народа, а не за то, чтобы управлять им. Стремление к власти не является чем-то противоестественным. Наоборот, это вполне здоровая страсть. Борющееся подполье по самой своей сути имеет право стремиться к власти; это стремление может на деле усилить борьбу против агрессора. Некоторые члены нашего подполья полагали, что отсутствие в Иргун Цваи Леуми стремления к власти является ошибкой. Мне не хочется здесь, однако, анализировать события и факты; я хочу лишь констатировать их. Будь то хорошо или плохо, справедливо или ошибочно, фактом остается то, что в ходе нашей подпольной борьбы мы не думали о власти и не стремились к ней. В душе мы были согласны, что с победой восстания и ликвидацией иностранного засилия править страной будет наше официальное руководство.

Вопрос о том, кто в конечном счете будет править государством, за чье основание мы боролись и шли на жертвы, был для нас не столь уж важен. Главное заключалось в создании государства; мы должны были быть полноправной нацией, ’’свободной нацией в своей стране”. Мы стремились открыть тысячелетиями запертые ворота и впустить в них спасенных узников; мы не должны падать духом и нас не могут унижать чужеземные правители, мы должны дышать воздухом свободы, которого жаждали наши легкие в течение двух тысяч лет рассеяния. Невозможно сказать, смогли или не смогли бы мы обрести власть, если бы мы стремились к ней. Ясно лишь одно: если бы мы стремились к власти, то сражались бы за нее до конца. Мы стремились, однако, лишь к ликвидации иностранного правления; мы боролись за это и достигли того, к чему стремились.