Чтение онлайн

Ни он, ни она впоследствии так и не вспомнили, в какое мгновение успели сбросить одежду. Но она была беспорядочно свалена на коврике у диванчика, на который, сцепившись, опустилась юная пара, слыша отдаленный грохот прибоя.

Ронни Уэйбрайт долго боролся за взаимность Элизабет, но вел битву с неравным соперником. И однако он стал ее первым мужчиной.

Закрыв глаза, она что есть силы притянула его к себе. На пике желания дыхание ее участилось, и из груди вырвались стоны.

Он тоже дышал тяжело и часто.

В момент облегчения тишину нарушил голос Элизабет:

— О, Джонни! Джонни, любовь моя... Джонни, мой дорогой!

Ронни зашел слишком далеко, чтобы остановиться, но то, что он услышал, заставило его кровь поледенеть. Никаких сомнений быть не могло — Элизабет в муках страсти воображала его кем-то другим.

Он не знал и не хотел знать, кто такой этот Джонни. Обстоятельства, так долго казавшиеся ему загадочными, вдруг стали ясны как день. Элизабет отказывала ему по очень простой причине: втайне она была влюблена в другого человека.

После того как облегчение пришло к ней окончательно и очертания реального мира предстали перед ее взором, она уже не помнила своих криков. Тем более того, что называла имя Джонатана.

Рональд проявил себя истинным джентльменом. Ни разу — ни тогда, ни после — не упомянул об этом инциденте. Ни в этот день, ни впоследствии Элизабет Бойнтон не пришлось страдать из-за неосторожно оброненного слова.

Спустя некоторое время, когда они с сэром Рональдом прогуливались по пляжу, она наконец заговорила:

— Я думаю, будет лучше и для тебя и для меня, если мы на некоторое время прекратим видеться. Мы зашли чересчур далеко, гораздо дальше, чем рассчитывали. Во всяком случае, гораздо дальше, чем рассчитывала я. Думаю, нам стоит сейчас восстановить некоторую дистанцию.

Еще несколько часов назад сэр Рональд пылко бы возражал против такого предложения, но теперь все обстояло иначе. Теперь, когда он знал, что Элизабет глубоко в сердце хранит образ его неведомого соперника, он вынужден был отступить и принять ее предложение.

Ему будет безумно тяжело забыть ее, особенно сейчас, когда они стали близки. Но он понимал, что реального выбора перед ним нет. Ее все равно не завоевать, как бы часто и упорно он к ней ни сватался.

Два оставшихся дня они провели в Корнуолле и по взаимному согласию все время находили себе занятие, никогда не оставаясь наедине, чтобы не искушать себя. По прошествии этого времени возвратились в Лондон, и, когда у дверей дома в Белгрейв-сквер Элизабет нежно поцеловала сэра Рональда и сказала ему «до свидания», она знала, что никогда его больше не увидит. Она не почувствовала ни тоски, ни щемящего чувства потери. Некий промежуточный эпизод в ее жизни подошел к концу и не оставил следов в ее сердце. Ее отношения с Рональдом Уэйбрайтом, по большому счету, оказались огромной неудачей. И хотя, к собственному изумлению, она позволила себе завести с ним роман — она обнаружила, что это ни в коей мере не охладило ее страсти к Джонатану Рейкхеллу. Несмотря на принятое решение, ненужная никому любовь была столь сильна, что с легкостью сметала со своего пути все преграды.

И она вдруг поняла, что ей придется смириться с неизбежностью и провести оставшуюся часть жизни в тоске по человеку, с которым ей не суждено соединиться. Она, конечно, могла сколько угодно сердиться и называть себя девчонкой, глупой, вздорно-романтичной, — но это ни капли не притупляло ее чувств, и она любила Джонатана все так же самозабвенно.

Сэр Алан Бойнтон часто похвалялся, что за всю жизнь ни разу не брал отпуска в общепринятом смысле слова, что проработал всю сознательную жизнь и умереть намерен за письменным столом и счетами. Тем более он был потрясен — как и все члены его семьи, — когда серьезное недомогание уложило его в постель.

Консилиум из лучших лондонских докторов посвятил осмотру больного не один час, и после продолжительного совещания нерадостная весть была сообщена ему и леди Бойнтон.

— Мой долг, сэр Алан, — торжественно произнес старший из докторов, — известить вас о том, что у вас слабые легкие.

Сэр Алан был сражен.

— Очень странно, — пробормотал он. — За всю жизнь легкие никогда меня не беспокоили.

Доктор пожал плечами.

— Я уверен, пройдет немного времени, и медицина будет знать простой и надежный способ лечения этого заболевания. Но до сих пор известно только одно средство. Мы настоятельно рекомендуем, чтобы вы уехали из столицы на осень, потому что в это время года здешний климат оставляет желать лучшего. Мы рекомендуем вам поселиться на одном из островов в Ла-Манше — Джерси или Гернси — и провести там самое меньшее шесть месяцев.

Сэр Алан был обескуражен.

— Шесть месяцев!

Доктор обратился к леди Бойнтон:

— Мы понимаем, что это тяжелый приговор для такого деятельного человека, как сэр Алан. Однако если он не захочет позаботиться о себе и постараться избавиться от своего недуга единственно известным способом — проводя как можно больше времени на солнце в местечке с целебным климатом и по возможности лишив себя необходимости заниматься делами, — этот недуг в скором времени отнимет у него жизнь. Перед ним ясный выбор.

Джессика уже приняла решение.

— Выбор сделан. Мной. Мы с Аланом отправляемся на остров Джерси и остаемся там до весны. Потом вернемся в Лондон, попросим вас осмотреть его еще раз, и, если он к тому времени не излечится, мы едем обратно на Джерси и остаемся там до полного выздоровления.

Сэр Алан открыл было рот, желая что-то возразить, но неожиданно для себя промолчал. Вести о заболевании и о необходимом решительном лечении свалились как снег на голову, но он знал, что жена его права. Впервые он должен был отправиться на покой, отказаться от дел, если хотел жить дальше.

Решение было принято, и Джессика не стала терять времени даром. Она написала письмо с извещением об их приезде и стала руководить сборами. Через семьдесят два часа они с мужем выехали из Лондона.

Весь груз ответственности неожиданно лег на плечи Чарльза и Руфи. Чарльз обнаружил, что теперь, когда к его обязанностям прибавились дела, которые вел отец, он стал загружен выше всякой меры. Он уходил из дому на полтора часа раньше, чем у него было заведено прежде, и не отправлялся на ленч в один из клубов Уэст-Энда, членом которых он состоял, а довольствовался легкой закуской за рабочим столом. Каждый вечер он предполагал прийти домой пораньше, и всякий раз неотложные дела и бесчисленные проблемы оставляли его в офисе. Дома он появлялся только поздно вечером, а то и ночью.

— Я понимаю, Руфь, что и вы, и слуги окажетесь в очень сложном положении, если будете вынуждены приспосабливаться к моему расписанию. Поэтому я предлагаю вам с Дэвидом и Элизабет обедать как обычно. А если я буду опаздывать — похоже, что так оно и будет, — то я просто попрошу тебя оставлять мне что-нибудь горячее.

Предложение было, разумеется, в высшей степени неудовлетворительным, но как поступить иначе, Руфь не знала и последовала ему. Они с Элизабет обедали в обычные часы, и Руфь всякий раз дожидалась мужа и оставалась с ним, пока он ел. Иногда он являлся домой за полночь и бывал настолько измучен, что в полном молчании поглощал пищу. Перемены все больше и больше начинали тревожить Руфь, и однажды воскресным утром, когда он поспешно уминал завтрак, она не выдержала: