Чтение онлайн

Голодные и утомленные многодневным блужданием по лесам, люди шли медленно. Падающий снег быстро стушевывал оставляемые нами следы.

Прошли около Островов и Веленщины, переполненных карателями. К двенадцати часам ночи добрались до деревни Волотовка, в которой гитлеровцев не оказалось. У надежных людей, в доме Азаронка, плотно поели. По совету жены председателя колхоза больного обули в лапти самого большого размера, которые она раздобыла у какого-то «Ивана Длинного».

Шлыков почувствовал себя значительно лучше. Он шел все еще позади всех, но уже не отставал больше от товарищей. К нему постепенно возвращались бодрость и жизнерадостность.

К исходу долгой декабрьской ночи мы вступили в знакомые Ковалевические леса. Часам к десяти утра снегопад начал заметно ослабевать. Необходимо было маскировать отпечатки следов, оставляемых на мягком пушистом снегу. Опыт в этом отношении у нас был немалый, но каратели, а особенно местные полицейские предатели научились распознавать многие из наших хитроумных приемов.

После небольшого привала тронулись к намеченному пункту, ступая строго след в след. Замыкающий должен был тянуть за собой густую елку, чтобы заметать следы. Но на этот раз замыкающим шел больной и обременять его такой нагрузкой было невозможно. Я остановился, чтобы принять решение. Пропустил мимо себя Шлыкова, внимательно посмотрел на след… и то, что я увидел, вызвало у меня восторг. Из груди чуть не вырвалось радостное: «Ура! Эврика!» Лапти Ивана Длинного надежно перекрывали следы сапог. Лучшей маскировки нечего было и желать.

Немцы все же узнали, что во время снегопада мы прошли через деревню Волотовка. Наутро они послали полицейских на поиски. Полицаи напали на след больших лаптей и начали искать нарушителей в деревнях. В то время запрещалось мирному населению заходить в лес. В полицию вызывали самых рослых мужчин, измеряли величину их лаптей и обвиняли их в нарушении немецкого приказа. Мужики приводили различные доказательства и оправдывались. Добрались таким образом и до Ивана Длинного из Волотовки, но он тоже ничего не знал. Две пары лаптей из солидных запасов его Марья уступила жене председателя колхоза без его ведома.

Вскоре наше положение улучшилось.

Фашистские дивизии, расквартированные в трех районах действия нашего отряда, были срочно отозваны на восточный фронт. Оставшиеся карательные отряды разместились по крупным населенным пунктам.

Мы снова развернули свою работу, начали громить немецкие продовольственные склады, уничтожать мелкие группы оккупантов и полиции, Но глубокие снега не мешали нашим операциям. Случайно приобретенный опыт оказался весьма полезным. Мы заказали своему человеку изготовить целую дюжину плетенок нужных нам размеров, и всякий раз замыкающими стали ходить бойцы, обутые в лапти.

Дело о преступной роли «больших лаптей» в гестапо запуталось окончательно. А пока полицианты безуспешно выискивали нарушителей, мы обзавелись хорошими лошадьми для переброски людей отряда в районы боевых операций.

Пересев на коней, мы нашли выход для решения поставленной задачи.

Восстановление связи с Москвой откладывалось. Мы продолжали нести тяжелые потери. Надо было принимать меры к расширению связей среди населения и возмещению потерь личного состава на месте.

В деревне Московская Гора я узнал, что Соломонова выпустили из тюрьмы и он проживал в Чашниках под надзором полиции. Я поручил Ермаковичу связаться с Соломоновым и передать ему, чтобы он вербовал людей в Чашниках и вел через них разведку и сбор оружия.

Для обеспечения отряду более широких возможностей маневрирования мы приступили к постройке запасных баз. Основным местом базирования отряда оставался «Красный Борок» в районе озера Домжарицкое. В Ковалевическом лесу была построена промежуточная база, впоследствии прозванная бойцами «Военкоматом». Я категорически запретил своим людям в период декабря и января появляться в ближайших к основной базе деревнях. Все встречи и совещания происходили в Московской Горе у Ермаковича. Наличие хороших лошадей позволяло нам покрывать за ночь шестьдесят — семьдесят километров. А несколько выстроенных нами в некоторых районах запасных землянок и складов с фуражом и продуктами давали возможность устраивать на них дневки, организовать питание людей и кормление коней, не заходя в деревни.

Наши группы в деревнях не прекращали своей работы ни на один день. В Заборье, Пасынках, Гилях, Сорочине и других населенных пунктах велась работа по разведке, по выявлению нужных нам людей и их вербовке. Особенно хорошо была поставлена эта работа в ополченской деревне.

Тимофей Евсеевич Ермакович частенько ездил на мельницу. Не то чтобы уж так необходимо было ему часто молоть муку, он просто интересовался местами, где люди мелют языком. Он всегда находил тех людей, которые были нам необходимы. Так вышло и на этот раз.

Я поджидал Ермаковича у него дома и думал, как всегда, о множестве неотложных дел. К нам поступили сведения из Чашников, что гитлеровцы собираются выслать против нас карателей-финнов. Финны хорошие лыжники, от них уходить — лыжи нужны непременно. Или неплохо бы достать полицейские повязки. С ними было бы куда легче выполнять некоторые наши замыслы. С полицейской повязкой на рукаве наш человек мог зайти в деревню, «арестовать» и вывести в лес нужного человека или ликвидировать предателя. Чтобы достать лыжи и повязки, нужно было заполучить содействие кого-либо из бургомистров. А у нас был такой — Кулешов. Только отбился он от нас, да и мы его в последнее время не тревожили. Он же, вольно или невольно, давал о себе знать. По своей обычной системе он драл нещадные поборы с дальних деревень своей волости, а Московская Гора как раз и стояла на самом краю кулешовской волости. Вот это уж вовсе непорядок: ополченская деревня платила чуть ли не двойные налоги! Надо было вовсе освободить Московскую Гору от всякой немецкой повинности, и сделать это можно опять-таки только через Кулешова.

Этот человек продолжал вести двойную игру. Немцам он передал зарытые нами в лесу под Кушнеревкой неисправные пулеметы и получил за это денежную премию. С немецким комендантом у него началась большая дружба. Кулешов не скупился и на подарки для фашистского начальника района. И по-прежнему скрывал в своей волости коммунистов.

В его волости находились Садовский, директор школы поселка Гили коммунист Колосов и многие другие.

Больше того, Кулешов сам стремился убрать некоторых, вступивших в тайную полицию и пытавшихся информировать районные власти, минуя бургомистра. Приписников, проживавших в Кушнеревке, он зачислял к себе полицейскими и вооружал их. Кулешов делал это сам на свой риск.

Интенданта первого ранга Лужина Кулешов оформил к себе старшим полицейским волости. Я раза два передавал через своих людей приглашение Лужину уйти в лес, но он просил оставить его на месте, при этом по секрету передавал, что Кулешов-де требует постоянною надзора и пока он, Лужин, находится в Кушнеревке, бургомистр не сделает крутого поворота в своей двойственной игре.

Все эти и подобные им доводы с формальной стороны были логичными. Но мне стало известно, что интендант был утвержден старшим полицейским после ареста и двухнедельного пребывания в гестапо в Чашниках. Поэтому я Лужину доверял меньше, чем самому Кулешову.

У Кулешова была семья. Он любил свою жену, детей, и, прежде чем стать на путь прямого предательства, он должен был убрать семью в город Лепель или в другое место, недоступное для наших людей. В противном случае члены его семьи могли быть выведены в лес в качестве заложников. Лужин был одинок, и его ничто не связывало.

Деморализован этот человек был не меньше Кулешова. Иначе нельзя было бы ничем объяснить факт его отказа выйти в лес вместе с нашим отрядом. Такой человек был для гестапо находкой, и не могли они не заметить этого, когда он попал к ним в лапы, иначе они его бы и не отпустили.