Чтение онлайн

Перво-наперво следует знать, что я родился в городе Турне, и отец мой звался Джоном Осбеком. Этот упомянутый Джон Осбек был контролером города. Имя моей матери — Катрин де Фаро. И один из моих предков по линии отца, ныне покойный, звался Дериком Осбеком. После его смерти моя бабушка вышла замуж за Питера Фламма. И этот другой мой предок по имени Питер Фламм был выходцем из вышеназванного города Турне и старейшиной лодочников на реке Лейставе (река Эско). А мой предок по линии матери звался Питером Фаро. У него хранились ключи от ворот Святого Иоанна вышеназванного города Турне. Также у меня был дядя по имени мессир Джон Стелайн, живший в округе Сент-Пьяс в пределах того же самого города и женившийся на сестре моего отца по имени Джохейн или Джейн, у которой я проживал некоторое время. Позднее вместе со своей матерью я отправился в Антверпен изучать фламандский язык в доме моего кузена, чиновника упомянутого города, зовущегося Джоном Стейнбеком. Там я прожил полгода. И после этого я возвратился в Турне из-за войн, которые разразились во Фландрии.

И через год меня послали с купцом из упомянутого города Турне по имени Берло и его господином по имени Алекс на ярмарку в Антверпен, где меня сразила болезнь, которая длилась пять месяцев. Упомянутый Берло оставил меня в доме скорняка, что проживал неподалеку от дома англичан. Тот перевез меня на ярмарку в Бероу и разместил в приюте «Олдмен», где я прожил два месяца.

И позднее этот упомянутый Берло определил меня в Миддлбург на службу к торговцу, чье имя было Джон Стрев и с кем я прожил от Рождества до Пасхи. А затем я отправился в Португалию в свите жены сэра Эдуарда Бромптона на судне под названием «Королева». Прибыв туда, я устроился на службу к рыцарю, который проживал в Лиссабоне; он звался Питер Вакс де Когна, и у него был только один глаз. Там я провел целый год. Затем, поскольку я хотел увидеть другие страны, то выспросил у него позволения уехать.

Тогда я определился на службу к бретонцу по имени Прежент Мено, который привез меня с собой в Ирландию. И когда мы прибыли туда в город Корк, жители города, поскольку я был одет в шелковое платье моего названного господина, явились ко мне и сказали, что я, должно быть, сын герцога Кларенса, который ранее был в Дублине. И поскольку я отверг это, мэр города, который звался Джоном Левелином, принес мне Святое Евангелие и Крест, и там же в присутствии его и других с меня взяли присягу, что, воистину, я не являюсь сыном вышеупомянутого герцога и никем другим его крови.

После этого ко мне приехал один англичанин, звавшийся Стеффом Пойтроном, с неким Джоном Ватером. Они свято поклялись мне, что точно знают о том, что я незаконнорожденный сын короля Ричарда. Я дал им слово, что это не так. И затем они посоветовали мне не бояться и смело взять это на себя, и сказали, что если я это сделаю, то они и иже с ними помогут мне всей своей властью против короля Англии. Они были твердо уверены, что графы Десмонд и Килдэр сделают то же, поскольку обеспокоены тем, что нет никакой такой силы, с помощью которой они могли бы отомстить королю Англии. И так, против моего желания, меня заставили выучить английский язык и обучали всему, что я должен делать и говорить.

После чего они назвали меня герцогом Йорком, вторым сыном короля Эдуарда Четвертого, потому что незаконный сын короля Ричарда находился в руках короля Англии. И благодаря этому упомянутые Джон Уолтер, Стефф Пойтрон, Джон Тилер, Хьюберт Бург и многие другие, равно как и вышеназванные графы, вошли в тот крамольный заговор. И вскоре французский король отправил ко мне в Ирландию послов, чьи имена были Лойт Лукас и доктор Стефф Фрайон, чтобы пригласить меня приехать во Францию; и я отправился во Францию, затем во Фландрию, из Фландрии в Ирландию, из Ирландии в Шотландию, а потом в Англию. {191}

Казалось, что теперь все невзгоды и опасности Генриха остались позади. В конце января 1499 г. Раймондо де Раймунди написал домой в Милан это письмо:

Король обласкан доброй судьбой, ему нечего делать, кроме как хранить и пополнять свои несметные сокровища. Король Шотландии прилагает все усилия, чтобы склонить Его Величество отдать ему в жены свою старшую дочь, которой девять лет отроду, но английский государь на это не пойдет. Такая дружба приятна ему со всех сторон, за исключением того, что бедность той страны кажется ему чрезвычайной. Я слышал это от самого Его Величества, с которым мы недавно беседовали в дороге, пока скакали вместе приблизительно четыре мили. Поскольку беседа, начатая Его Высочеством, касалась разных предметов, я перевел ее на тему, которой всегда придавал значение с того момента, как вторично прибыл в Англию.

Оказывается, Его Величество действительно убежден в том, что ни в ком не нуждается, в то время как все ищут его расположения. И хотя он ясно видит, что может случиться с миром, все же он считает это весьма маловероятным, практически невозможным. Посреди всего этого Его Величество может возвышаться одиноко, подобно тому, как башня смотрится на равнине. Он также, по-видимому, полагает, что даже если король Франции станет государем Италии, чего ему не хотелось бы, то все равно будет так занят государственными делами и управлением страной, что не сможет причинить никакого вреда ни Его Величеству, ни наследникам его. Хотя у меня было что ответить на эти и подобные суждения, он будет, по-видимому, всегда придерживаться своего мнения… {193}

По прошествии некоторого времени на границе Норфолка и Саффолка объявился новый самозванец, который назвался упомянутым графом Уориком и хитростью и коварством привлек к себе некоторых сторонников. Но все напрасно. В результате он был схвачен и доставлен к графу Оксфордскому. Ему он во всем признался, что на самом деле был рожден в Лондоне, и что он сын возничего с улицы Черного Быка, что у Бишопсгейт.

После этого признания его доставили к королю и оттуда в тюрьму, и на суде он был назван виновным в измене преступником и, наконец, во вторник на масляной неделе повешен в Сент-Томасе в Уотеринге, где провисел до следующей субботы. Затем, чтобы не вызывать раздражения у прохожих, его сняли и похоронили; ему было от роду девятнадцать или двадцать лет. И, как позднее сообщалось, он признался, что, когда учился в школе в Кембридже, ему несколько раз являлось во сне, что он должен назвать себя сыном герцога Кларенса, и тогда он получит такую власть, что сможет стать королем. {194}

Сэр, даже если здесь еще нет Вашего друга [186] , я ранее отправил Вам это послание. Он останавливался на столь долгое время, прежде чем отправиться к Вам, поскольку хотел собрать для Вас некоторые английские новости; но так ничего и не узнал. И он просил меня написать Вам, что про Вас он слышал только хорошее; и также он предложил мне сообщить Вам о задержке в королевских [187] землях кораблей, которые, как мне по секрету сказали, предназначены для Вас. И, сэр, на случай, если Вы предстанете перед ним, он посылает Вам четыре локтя лучшего атласа из того, что можно купить здесь, и подкладку к нему, а также ткань и подкладку для двух пар панталон. И с этим он посылает своего собственного слугу из опасения, чтобы сэр Уолтер ничего не взял себе [188] [и также, как мне кажется, из намерения, чтобы его слуга мог видеть, как у Вас обстоят дела; как я знаю от шпионов, он не вполне верит Вам] [189] .

— Сколько локтей бархата понадобится Вам для платья? — спросил он у меня.

— Четырнадцать английских ярдов, — сказал я ему.

— Какую к нему нужно подкладку? — затем спросил он.

— Подкладочный шелк, — ответил я. — Благодаря его дешевизне можно было бы ускорить дело.

— Хорошо, я посмотрю, что смогу сделать, — сказал он мне.

Так что, сэр, если это не затруднит Вас, напишите ему по-голландски и поблагодарите его, и обмолвитесь о Вашем платье, я не сомневаюсь, что Вы его получите. Я обращался к нему, согласно Вашему пожеланию, и относительно помощи милорда Невилла [190] и Ваших слуг, и относительно хозяина гостиницы в Цволле (Zwolle) [191] , и таким образом, я предчувствую, что [наблюдая ту бедность, в которой Вы пребываете] милорд Невилл поможет с платьем и шляпой, но не более. Он не стал разговаривать ни об оплате гостиницы, ни о вспомоществовании Вашим слугам. И также он сказал, чтобы Вы не обращались к нему с этими вещами. И, сэр, когда Вы сами разговаривали с ним, все было иначе. Поскольку он милый и дружелюбный человек, и одно слово из Ваших собственных уст стоит сотни просьб от других людей…

…Сегодня, сэр, в день Девы Марии мистер Поль показал мне некоторые бумаги и письма с подписью и печатью герцога Йорка [т. е. Перкина Уорбека] касательно денег, одолженных у него милордом Йорком; и, сэр, вот с чем он обратился ко мне. Он бы охотно помог Вам и мог бы также сослужить Вам добрую службу в этом вопросе, что и является его целью. Однако же, он не сделает ничего, кроме как по Вашей собственной просьбе и желанию. Если это устроит Вас и Вы согласны, то он пошлет с кем-нибудь из этого города королю Гарри заверенные нотариусами копии писем и долговых обязательств герцога Йорка. Дав взаймы свои товары герцогу Йорку, [который был истинным королем Англии, и] видя, что того уже нет в живых, а долги его остались неоплаченными, он желает, чтобы король Г. соблаговолил заплатить эти самые деньги, и если король Г. не сделает этого, чего точно не произойдет, тогда он мог бы сказать королю Г. открыто, что поддержит Вашу сторону и поможет Вам своим войском, деньгами и всем, что в его власти. Это один способ, которым он мог бы вынудить короля взять на себя ответственность.

Другой способ, сэр, следующий. Поль родился в Эстленде на землях, принадлежащих герцогу Помбернесу и граничащих с королевством Дании, куда ежедневно прибывают купцы из Англии, а принцы этих земель — его друзья. И поэтому, если это понравится Вашей Светлости, его план таков. Вы хорошо знаете, как король Г. оскорбил герцога Йорка, назвав самозванцем. Посему он желает, чтобы Вы своим именем и авторитетом засвидетельствовали, что это неправда, и если Вы соблаговолите, поставьте Вашу подпись на пергаменте, который привезет гонец, если на то будет Ваша воля. И вслед за тем он сможет рассчитывать на помощь короля Дании и герцога Помбернеса в том, что вскорости ему вернут эти товары, изъяв их у некоторых английских торговцев, и тогда в скором времени [, если Ваши дела не наладятся,] он также поможет и Вам. И, по воле Вашей Светлости, он написал об этом своей собственной рукой, и также он посылает Вам секретный знак, который будет служить паролем для него и Вашей Светлости. Этот секретный знак он умоляет Вашу Светлость вернуть с этим же гонцом… {195}

…Этот самый сэр Хью сказал: «Мы, собравшиеся здесь истинные слуги короля до самой смерти, готовы отдать все сокровища мира, лишь бы услужить Его Светлости. Поэтому не может быть никакой измены в том, что мы обсуждаем ради его безопасности и ради спокойствия его города. Это настолько справедливо, что мы смотрим и говорим о грядущих вещах так же, как о настоящих. Я говорю об этом потому, что мы с печалью видим, что Его Светлость король — всего лишь слабый человек, подверженный болезням, и вряд ли будет жить долго. Когда Его Высочество заболел и лежал в своем поместье Уонстед (Wanstead) [192] , я находился в компании многих влиятельных персон. Они вдруг стали беседовать о Его Королевской Светлости и миропорядке, который настанет после того, если Его Светлости будет суждено отправиться в мир иной». Потом он сказал, что некоторые из них называли милорда Бэкингемского, говоря о том, что тот благородный человек и мог бы быть истинным королем. Другие, как он говорил, упоминали также имя предавшего Вас Эдмунда де ла Поля, но никто из них и не вспомнил милорда принца. {196}

Сэр Ричард Карю (Carew), рыцарь, лейтенант замка Кале, по приказу короля доставил из Англии лорда маркиза Дорсета и лорда Уильяма из Девоншира, сына и наследника графа Девонширского. Оба принадлежали к семье последней королевы Елизаветы [193] и были ее крови. Их долго держали в Лондонском Тауэре. Затем при жизни короля Генриха VII они были узниками замка Кале, и их бы непременно казнили, проживи он дольше. Их доставили в замок Кале 18 октября на 23-й год правления Генриха VII. {197}

Генрих правил двадцать три года и семь месяцев. Он прожил пятьдесят два года. От жены Елизаветы он имел восьмерых детей, четырех мальчиков и столько же девочек, из которых выжило трое: единственный сын, принц Генрих Уэльский, и две дочери; Маргарита вышла замуж за Якова, короля Шотландии, а Мария обручилась с Карлом, принцем Кастилии.

Король был ростом выше среднего, худощав, но хорошо сложен и силен. Он имел очень привлекательную внешность, и его лицо казалось добродушным, особенно при беседе; у него были небольшие синие глаза; его немногочисленные зубы были плохие и черноватые; его волосы были редкие и седые, а цвет лица — землистый. Человек выдающийся, мудрый и благоразумный, он обладал мужеством и решительностью, и сила духа никогда, даже в минуты наибольшей опасности, не покидала его. Он имел очень твердую память. К тому же он не был чужд наукам.

В управлении он был проницателен и благоразумен, так что никто не мог взять над ним верх обманом или хитростью. Он был великодушен и добр, проявляя внимательность к своим посетителям, которые могли легко попасть к нему. Он был удивительно гостеприимен; король любил принимать иноземцев при своем дворе и часто оказывал им свое покровительство. Однако с теми из своих подданных, кто задалживал ему, не оплачивал долг или расщедривался только на обещания, он обращался сурово. Он хорошо знал, как подобает обслуживать его королевскую особу, и все то, что относилось к привилегиям короля в любое время и в любом месте. Он был весьма удачлив в войне, хотя по своей натуре был более склонен к миру. Прежде всех вещей он ценил правосудие; в результате он строго наказывал насилие, убийства и любые злодеяния. Поэтому о нем очень сожалели все его подданные, которые при нем могли жить в мире, не подвергаясь набегам и разбою.

Он был ревностный сторонник нашей веры и ежедневно с большим благочестием присутствовал на службах. Тем, кого он считал наиболее достойным и благочестивым священником, государь часто тайно делал пожертвования, чтобы те молились о его спасении. Из монахов-францисканцев он особенно любил тех, кто называется у них «хранителем» (observants).Для них он основал много женских монастырей [194] , так что с его помощью их орден в королевстве постоянно процветал. Но все эти достоинства были затенены под конец только скупостью… [195]

Жадность, без сомнения, достаточно сильный недостаток даже для простого смертного, которого она постоянно гложет; в монархе же ее можно считать наихудшим изъяном, так как она вредит всем, искажая те добродетели правдивости, правосудия и честности, которыми государство должно управляться.

Да будет благословен наш Господь, Бог Иисус Христос, да будет молиться за всех нас Богоматерь Мария. Аминь! {198}

Но ныне, к великому сожалению, многие потомки знатных родов, рожденные для военного дела сыновья рыцарей, эсквайров и другие отпрыски благородных кровей, ведут странный образ жизни, выбирая для себя иные, неподобающие им занятия, как то изучение права или традиций земли, или гражданского дела, и так растрачивают очень много времени на бесполезные дела — проводят суды, с гордым и значительным видом восседают на заседаниях Парламента и советах в графствах, а также управляют вашими бедными простолюдинами с грубыми манерами и животными привычками, мечтающими только о том, как бы жить, ничего не делая.

И кто теперь может научить их, направить на путь истинный и заставить вернуться на стезю своих предков, которые посвящали тридцать или сорок лет жизни суровым опасностям славных походов и войн? Да будет на то воля Иисуса, чтобы они обучались премудрости, как стать хорошими воинами или полководцами на поле боя, где должно показывать подобающие им благородство и мужество. Это намного лучше нынешних их занятий, когда они могут быть полководцами или правителями только на заседаниях или заниматься делами графства, предъявлять обвинение или наказывать ваших бедных людей подлого звания, доводя их до обнищания, и обогащаться самим или еще сильнее возвеличивать себя. А ведь единственное, что им надлежит делать, — это защищать ваше правосудие и ваших чиновников, используя добрые традиции ваших законов. И, воистину, их долг — завоевывать и отстаивать ваше законное наследование, или оберегать ваше государство от ваших врагов. А теми чуждыми делами не следует заниматься и не должно приучать себя к ним, это неправильно для людей столь благородного происхождения. {199}