Чтение онлайн

Я отстраняюсь от Веспер, хватаю стул (мой стул), поднимаю его и швыряю на пол.

Веспер кричит и забивается глубже в угол, оставляя на полу небольшой кровавый след.

Рыча и крича, я швыряю стул снова и снова, пока у меня в руках не остаются одни подлокотники. Я бросаю их на пол, но облегчения не чувствую.

— Ты это сделала! — ору я, указывая на Веспер.

— Нет… нет! — кричит она.

Но это не имеет значения. Мне нужно это сделать. Другого способа я не знаю. Она думает, что я пытаюсь причинить ей боль, но не понимает, что эта вспышка гнева — ее защита.

Я хватаю проигрыватель и швыряю его о стену. Пластик, металл и дерево разлетаются во все стороны. Я пинком распахиваю дверь в ванную, так что она разбивается в щепки и срывается с петель.

— Прости! — кричит Веспер.

— Заткнись! — ору я.

Я поворачиваюсь лицом к детской кроватке, к этому жалкому подобию меня самого. К олицетворению того, какой я конченый придурок. Я пинаю ее снова и снова, от моих ударов дерево трещит и ломается. Я переворачиваю все вверх дном. Это иллюзия. Я ей не нужен. Не нужно ничего из этого.

— Я не делала этого, Сэм! У меня был выкидыш. Я тоже его хотела, — причитает Веспер.

Но я словно ослеп. Ничто не может подавить ярость. Я хочу крови. Кровь за кровь. Я хочу убивать. И не могу убить ее. Не могу.

Я, пошатываясь, выхожу от Веспер и направляюсь обратно в главный дом. Теперь я полностью подчиняюсь инстинкту. Нет. Инстинкт — это выживание. Я взбешен. Беспощаден. Я хочу причинять боль.

Я распахиваю дверь сарая и бросаюсь к Хильде. В любое другое время я бы предпочел убить человека, а не своих коз.

Хильда и Трикси отчаянно блеют, когда я тащу Хильду в другой конец сарая. Беверли фыркает и ржет. Здесь царит неистовая энергия, как будто они знают все, что должно произойти.

Я связываю Хильде ноги и подвешиваю ее.

Поднимаю нож, чтобы перерезать ей горло, но вместо этого без колебаний поворачиваю его к себе, приставляю лезвие к одному из многочисленных толстых шрамов у меня на предплечье и вспарываю им кожу, глядя, как снова открывается старая рана. Расправа с Хильдой не принесет желаемого результата. На кого-то должен обрушиться этот гнев, и коза даже близко для этого не годится. Но я гожусь. Сначала крови нет, но потом она начинает струиться, стекая алой рекой по моему запястью, по ладони, а затем на пол сарая. Я подхожу к развешанным в сарае инструментам и вижу свое мутное отражение на серпе.

Я нахожу следующий шрам. Прижимаю к нему нож и режу. Я делаю это, чтобы накормить моего внутреннего зверя.

Я вспарываю еще один шрам. Чувствую, как острие вонзается в сухожилие. Знаю, это больно, но это ничто по сравнению с пылающим внутри меня огнем, пытающимся вырваться наружу сквозь каждую проделанную мной рану. Я вижу, как цвет моей кожи становится алым, как блеск пота сменяется блеском крови.

Животные кричат и шумят, чувствуя, как из меня сочится ярость. Их крики подпитывают процесс. Этими порезами я пытаюсь подавить чувства, но с каждым новым движением я вижу кровь и вспоминаю о том месиве на полу. Об иллюзии, то таилась в чреве Веспер, о той силе, которой она обладает, и я хочу причинить ей боль. Поэтому должен сделать это снова.

Мне не легче. Я все еще чувствую. Все еще взбешён. Мне все еще больно.

Когда мое тело и руки настолько пропитываются кровью, что найти новые шрамы уже невозможно, когда я понимаю, что никакие порезы не остановят дрожь от желания причинить боль, я останавливаюсь.

Я подбегаю к Хильде и перерезаю веревку. Она падает на пол и, поёрзав на боку, встает на ноги. Пошатываясь и крича от ужаса, она подходит к Трикси.

Я позволил себе поверить, что могу стать кем-то другим, но вот чем это всегда заканчивается. Криками. Страхом.

Единственное, чего я хочу, — это Веспер. Единственное, что может остановить эту боль, — это первопричина. Я вспоминаю ее, и будто рассеивается туман. Девушка, которая собирает меня воедино так, что рядом с ней я не могу понять, кто я такой. С ней я чувствую, что могу примирить все эти несовместимые части себя. Я вспоминаю ее. В ужасе скорчившуюся на полу. Красивую улыбающуюся куколку в белом, пропитанном кровью платье, с выражением страха и горя на лице.

Я оставил ее там.

Одну.

Запуганную.

И не помню, запер ли дверь.

ВЕСПЕР

Я, не веря глазам, смотрю на свой дом. Все вокруг разбито вдребезги. Как будто по нему пронесся небольшой торнадо, но каким-то образом не задел меня. Когда Сэм вошел в эту дверь, я не знала, чего ожидать. Узнав о моей беременности, он стал другим. Этот ребенок был моим спасательным кругом, я это понимала. Но мне начало казаться, что дело не только в этом, что мы с Сэмом обретаем свой собственный путь. Я была примерной девочкой, проникала ему в душу, чтобы найти человечность. Думала, что справилась, а потом, когда действительно ее нашла, начала терять себя. Что во мне было от стремления выжить, а что от моей влюбленности в своего похитителя? Я больше не видела разницы. Уж точно не тогда, когда смотрела в эти глаза цвета океана и разбросанных на берегу золотистых ракушек. Не тогда, когда рядом со мной на кровати лежало это обнаженное, стройное и загорелое тело. Не тогда, когда Сэм приносил мне новую пластинку или плавал со мной в холодном озере. Или когда устраивался рядом со мной, пока я читала вслух. И тем более не тогда, когда он застенчиво принес детскую кроватку, которую сам же и смастерил, — жест настолько чуткий, что большинству обычных людей и не снилось.

Я забыла, кем он был. Но сидя здесь сейчас в том, что осталось от нашего ребенка, я вспоминаю. Я видела его ярость. Видела проблески зверя, морившего меня голодом и запершего меня в подвале.

И все же, когда со скрипом открывается дверь, когда я понимаю, что в ярости Сэм вышел и не запер меня, я не убегаю. Я жду. Должно быть что-то еще. Здесь должен быть какой-то подвох. Какое-то время дверь покачивается взад-вперед на легком ветерке, и я понимаю, что он не вернется. Не сейчас. Это мой шанс сбежать. Все исправить. Я потеряла ребенка. Теперь можно оставить все это в прошлом. Я медленно поднимаюсь на ноги, время от времени морщась от спазмов. К счастью, кровотечение, похоже, остановилось само по себе, и я не истекаю кровью. Будь так, я бы вряд ли пережила эту ночь без серьезной медицинской помощи. Подходя к двери, я пытаюсь вспомнить, сколько шагов насчитывала каждый раз, когда Сэм водил меня к воде. Он столько раз менял маршрут, но думаю, я справлюсь.

Я хватаю сапоги и, надев их, выглядываю наружу, затем бросаюсь бежать. У двери я останавливаюсь, вспоминая, как бежала в последний раз. Страх и боль, когда Сэм гнался за мной по лесу. Я кричала. Молила о пощаде. Сейчас тот человек кажется совсем не похожим на мужчину, с которым я провела последние месяцы. Я борюсь с приступом жалости к нему. Стараюсь не вспоминать выражение его глаз, когда он понял, что мы потеряли ребенка, они блестели от непролитых слез. Сэм хотел этого ребенка. Это был мой спасательный круг, но и его тоже.

Я отбрасываю эту мысль и, сделав глубокий вдох, бегу в глубь леса. От адреналина мое сердце бьется так быстро, что я слышу его стук у меня в ушах. Я была послушной, и меня вознаграждали. Ему давно не приходилось меня наказывать. Но это — сбежать, пока у него припадок, — я могу и не пережить того, что он для меня придумает.

Несмотря на все планирование и расчет шагов, в этой панике и непроглядной ночи я сбиваюсь с пути. Но продолжаю бежать в надежде, что увижу что-нибудь, что поможет мне сориентироваться. Я продираюсь сквозь ветки, сучья и паутину, страх заглушает боль, и тут вдруг натыкаюсь на то, что видела всего раз и только в дневное время.