Чтение онлайн

Он мог говорить бесконечно. Я только со временем ощутил всю безысходность своего положения. Не знаю, как точно называется эта болезнь, но он явно страдал и ей тоже. Я уже стал пытаться его избегать. Зачем он мне все это рассказывает? То ли он обкатывал на мне свои будущие показания, то ли оттачивал свою защитную речь… я уже ничего не понимал. Ведь не священник же я, чтобы, наслушавшись всех этих ужасов, отпустить ему все его грехи!

«Этих у телевизора видел? – продолжал он на следующий день, раздавая карты мне, себе и Венере. – Как мотыльки на огонек слетаются». Он был прав – толчея больных у телевизора была действительно зрелищем не для слабонервных. У стенки всегда были прислоненными чьи-то костыли, в задних рядах мамаши силились заткнуть своих кричащих детей, а медсестры то и дело вырывали из этих сплоченных рядов то одного, то другого страдальца и уводили его на укол. «Я все это знаю, – продолжал он, сдавая уже себе. – Сейчас людям друг с другом уже поговорить не о чем, только и делают, что телевизор друг другу пересказывают». Он заглянул в свои карты и поморщился. «Это всегда так было. Я эту фишку давно просек. Самый первый видеосалон в городе мой был», – сказал он, выдавая тем самым свой возраст. Я искренне удивился. «Да ладно?» – спросил я, заходя с шестерки. «Ну да, – он побил мою шестерку тузом, – в доме слепоглухонемых». Я хотел засмеяться, но вдруг понял, что он не шутит. «У меня, – он зашел с дамы, – толпы людей собирались, просто толпы. Эти по сравнению с моими просто детский сад». Венера подложила ему две карты, но он отбился. «И что, тоже все прогорело?» – спросил я машинально, пытаясь выравнять в руках свои карты. «Да, – он зашел с короля, – тот первый три дня прогорел». Мне было нечем бить, и я взял его карту. «Я даже знал, кто его поджег, – продолжал он, – но сделать ничего не мог. Даже тушить не стал». Он продолжал играть, рассказывая. «А остальных кабельное телевидение убило». Я смутно вспоминал эти времена.

Из толпы телезрителей стал доноситься детский плач. Больные в первых рядах недовольно оборачивались. Наконец исчерпав все средства успокоения, мать крикнула на дитя на каком-то неизвестном тюркском наречии. На минуту повисла пауза, но вскоре ребенок опять завопил. «Ты что орешь? – рявкнула мать на ребенка уже на русском. – Ты дашь, наконец, людям телевизор посмотреть?» Но ребенок лишь стал кричать еще пронзительнее. Сцена устрашения стала превращаться в сцену избиения. «Я тебе сейчас, тварь, покажу…» – кричала взбешенная мать, нанося ребенку беспорядочные удары по голове и по корпусу. И тут он после долгой паузы зашел с дамы. «Конечно, кабельное телевидение лучше, – продолжал он свои рассуждения, – даже из дома выходить не надо, – и добавил: – Я и его потом купил». Тут я увидел, что у него больше нет карт и он с довольным лицом смотрит на нас как на двух неудачников. «Ну что, дурачье, – сказал он, вновь собирая все карты в одну колоду, – бегите в магазин».

На ущелье опустился туман. Очертания гор, поселка и близлежащих домов исчезли. Был виден только двор, и то нечетко. Да и к тому же окно запотело изнутри. Но я сразу различил две фигурки в центре двора. Он стоял возле беседки и о чем-то оживленно спорил с Венерой. Их ссора напоминала сцену из немого кино, и хоть зрителю не было слышно ни звука, по одним лишь характеру и выразительности их жестов было ясно, что разговор шел на повышенных тонах.

Гаишнику в моей палате стало лучше, и он разговорился. Его бронхит, как сказал главврач, возник исключительно на нервной почве. Это было связано с его увольнением. История была темная, по всей видимости, не обошлось без чьего-то проклятья. «Они все стремились на мое место, – бормотал гаишник, мотая головой. – Я, главное, только-только зарабатывать начал, девять лет к этому шел, и на тебе…» Не прошло и месяца с его вступления в новую должность, как с ним стали происходить разные несчастья. Он за неделю три раза попал в дорожно-транспортное происшествие. Ситуация была тем комичнее, что он сам возглавлял отдел по их расследованию. К нему выезжали его подчиненные и, увидев машину начальника, не знали, как себя правильно повести. Было неловко. Через неделю он внезапно был госпитализирован с приступом аппендицита. Операция оказалась сложной. Он чуть не умер на операционном столе. Отлежавшись в больнице, он вернулся на работу и вдруг увидел, что в его кабинете весь его письменный стол вместе со стулом были усыпаны солью. «Хорошо, я догадался жене позвонить… – продолжал он, вытирая пот со лба, – а то так бы и сел». Жена же, пообщавшись с гадалкой, тут же ему перезвонила. Надо было обязательно посыпать сверху сахар, а потом только смахивать соль. «А представляете, что было бы, если бы я сразу соль смахнул», – не унимаясь, причитал гаишник.

В общем, тем же вечером они с женой поехали к гадалке. Приехали чуть ли не за полночь. То колесо сдувалось, то вода в радиаторе закипала – как будто какие-то злые силы не хотели, чтобы они к ней попали. Гадалка встретила их равнодушно. Она посадила их за стол, начала гадать на картах, потом вдруг принесла песок. Она рассыпала его по столу, начала с кем-то громко разговаривать, потом резко задула свечу, стукнула кулаком по столу и дунула на песок. Когда свеча снова разгорелась, они ясно увидели на столе две буквы – «В» и «З». «Вы понимаете! – кричал на нас гаишник, – «В» и «З», прямо на песке! Большие такие «В» и «З». Он вновь схватился за голову и погрузился в транс. «И что это значит?» – спросил я нерешительно. Он окинул меня строгим взглядом. Его глаза смотрели на меня, как на какого-то недоумка. Дескать, как же можно не понимать такое! Вы что, все с ума посходили! Он собрался, подавил в себе всю свою брезгливость и бессильно выговорил: «Вова Зазлоев».

Мы переглянулись. Никому из нас это имя ничего не говорило. «Ну как же, – продолжал он в приступе гнева, – заместитель мой, Вова Зазлоев. Он же еще практику у меня проходил. Это же я его в органы привел. Я его, можно сказать, вырастил, выкормил. А он… неблагодарный!» Тут гаишник кинулся на свою койку и вновь забился в истерике. «Ненавижу, ненавижу!» – раздавалось сквозь подушку. Решили позвать медсестру. Я посмотрел на своего авторитетного друга, как бы спрашивая его мнения. Он жестом предложил мне выйти. «От них от всех надо подальше держаться, – отрезал он, тасуя в руках колоду карт, – они всегда продажными были, сколько я их помню. Как только форму наденут, сразу продажными становятся, – продолжал он, наблюдая уже из коридора за тем, как сестра делала гаишнику внутримышечный укол, – я их называю форменные мерзавцы». Мы погасили свет в палате и все улеглись, но всхлипывания и стоны гаишника, которому был сделан укол успокоительного, еще долго раздавались из-под одеяла и были слышны даже в коридоре.

Я проснулся рано утром оттого, что в палате кто-то громко разговаривал. Его звучный баритон изредка прорезал задорный смех Венеры. Почему они пришли к нам в палату? «Смотрю, а их четверо, – продолжал он, сидя на подоконнике. – Ну, все, думаю, засада и сразу Дикого подзываю. А Дикий шкаф такой, огромный, три метра ростом и два в ширину». Он привстал и показал руками размеры Дикого, как это сделал бы рабочий мебельной фабрики. «Мы с ним и не в таких передрягах бывали, – продолжал он под одобрительное хихиканье своей подружки. – Знакомьтесь, говорю, коллеги, мой друг, орнитолог». Венера опять покатилась со смеху, услышав новое незнакомое слово. «Как, говорят, орнитолог? Какой орнитолог? – продолжал он снова. – Орнитолог, говорю. Самый что ни на есть орнитолог. Главный специалист по бакланам». Венера смеялась, не переставая, а человек на подоконнике лишь спешил закрепить свой успех рассказчика: «И тут Дикий ему как…»

Я собрался и осторожно вышел в коридор. Раскаты озорного смеха еще долго преследовали меня. Он показался мне каким-то занудой. Ну, разве можно с утра до вечера вспоминать свою жизнь! Напротив больницы был продуктовый магазин, и я решил туда наведаться. Хозяйкой в нем была женщина из Сибири. Говорят, она бежала от преследования после того, как убили ее мужа. Она все там продала и спряталась здесь в горах, купив этот магазинчик. Я запасся едой и пошел прогуляться.

В поселке тоже много людей было, по сути, не местных. Все они как-то раз приехали и решили остаться. Даже медсестры в больнице большей частью были из-за хребта. И говорили, что они заботливее и внимательнее, чем иные местные. Получалось, что здесь, как это часто бывает, какая-то часть людей была беженцами или вынужденными переселенцами. Чему тут удивляться! Люди издревле бежали в горы. Вот так когда-то древние аланы бежали сюда с далеких равнин. Выходит, что все горцы – беженцы, потомки беженцев, предки будущих беженцев. Кто-то бежит от правосудия или мести, как мой новый знакомый, кто-то от алиментов, а кто-то от лицемерия и ханжества и других людских пороков.

Городской транспорт привозил все новых и новых горожан на лечение. Надменные и неловкие, каким, вероятно, был и я, когда приехал, они даже на горы смотрели как-то свысока. Другое дело отъезжающие. На их лице была искренняя скорбь. Успев привыкнуть к больничному антуражу и найдя здесь новых друзей, они должны были все бросить и вернуться к унылой прежней жизни. Они смотрели из автобуса на удаляющиеся больницу и поселок, как вынужденные переселенцы смотрят с борта отплывающего корабля на родные берега. Особым подвидом были местные. Поговаривали, что иной раз случались и драки между приезжими городскими и поселковыми. То из-за девушек, то просто из-за случайно сказанных обидных слов. Поселковые ребята все простые, но при этом крепкие. Городские же заносчивые и слабые. Зная, что городским стоило побыть здесь месяц, как они вновь набирались сил, оставалось только догадываться, каким богатырским здоровьем должны были обладать местные, проживающие здесь постоянно.

В больничной беседке на руках подружек плакала Зарема Медоева. Добрые люди уже успели поведать мне ее историю. Только она начала выздоравливать, как влюбилась в Мурата, доблестного борца-астматика из 3-й палаты. Этот новый недуг Заремы не поддавался никакому лечению. Говорят, что Мурат вовсе не болел, просто плохо выступил на соревнованиях и решил сказаться больным. Как бы то ни было, в понедельник его выписывали. Он даже еще раз ходил к главврачу и пытался уговорить его дать отсрочку, но тот был неумолим. Еще бы! Держать в больнице за счет бюджета здорового жизнерадостного спортсмена, в то время как в очереди на каждую койку стоит куча инвалидов! Причем он не только просит добавки в столовой, но еще и разбивает сердца больных девушек.

Когда Мурат выписывался, за ним приехала толпа таких же статных красавцев с поломанными ушами, обняли его, подхватили его сумки, вовлекли в свой хоровод и весело, похлопывая друг друга по плечу, умчались вдаль на новеньких джипах. А Зарема лишь провожала взглядом этот причудливый кортеж, вытирая слезы. «Знаешь, почему у борцов нет музыкального слуха?» – шепнул мне вдруг на ухо до боли знакомый голос, как бы делясь впечатлениями об увиденном. «Почему?» – поинтересовался я в ответ, наблюдая за трогательной сценой. «Потому что им медведь на ухо наступил», – выстрелил он как из пушки и тут же прыснул громким смехом.

Дорога к новому мосту пролегала через поселок. Там за школой, за футбольным полем высился холм, с которого можно было любоваться видом моста. Что такого интересного в этом сооружении, я не понимал, но мне сказали, что на это стоит посмотреть. Мы выдвинулись в путь сразу после завтрака, как это обычно все и делали. Они с Венерой шли впереди, обнявшись, а я плелся сзади по левую руку. Это был первый раз, как сказала Венера, когда ей удалось вытащить его на свежий воздух, и, кстати, сделала она это не без моей помощи. Он шел медленно, злобно озираясь вокруг, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть, сильно потел и периодически кашлял. Весь путь меня преследовало ощущение, что я состою в должности советника у харизматичного военачальника, который, проиграв все свои битвы, ищет место своего последнего пристанища. Но и в этом последнем походе я должен переминаться за его спиной и мотать на ус все, что он говорит.