Чтение онлайн

— Тебе тяжело говорить о ней, верно? Ты знаешь, я раньше тоже отгораживалась от всего, совсем потеряла рассудок. Доктора дали отцу один очень вредный совет. Он заставлял меня вспоминать, ни на минуту не оставлял в покое. Это было очень нелегко, поверь.

— Я приезжал, вы помните?

— Не уверена. И да и нет.

— А когда у кошки будут котята? — спросил он, гордый оттого, что так удачно сменил тему.

Она посмотрела куда-то мимо, скосила взгляд и вдруг закрыла лицо руками.

— Ты слишком много задаешь вопросов.

В комнату вошла Нэнс. Она мгновенно поняла, что происходит.

— Он всего лишь попросил поправить постель, — весело сказала она. — И захотел вздремнуть, пусть немного поспит. Мама, может быть вам тоже прилечь, ведь потом всю ночь с ним дежурить. Отдохните чуть-чуть.

— Да, дорогая, — и, опираясь на ее руку, покинула комнату.

— Сиди здесь, — бросила ему Нэнс. Ему послышалась в ее голосе угроза. — Нам надо поговорить.

Он сидел и чувствовал себя перед всеми виноватым.

— Признавайся, что ты ей такого наговорил? — вернувшись, ласково спросила она.

Она была спокойна и, казалось, нисколько не сердилась. И он понял, что она не просто создавала настрой в этом доме — она вдыхала в него жизнь.

— Я? Ничего, — сказал он.

— Наверняка, ты, как всегда, говорил о своей Розе. Так к ней, того и гляди, вернутся припадки. И еще — Роза по-прежнему способна подействовать на тебя. И ты это знаешь.

— Ничего подобного.

— Расскажи это своей бабушке.

— Так всегда говорит Артур Мидлвич.

— И что тут плохого?

— Ничего, а ты всего-навсего подыскиваешь ему работу, миссис Грант все мне про тебя рассказала.

— Давай, не будем ссориться. Дался тебе этот Арт! Ему попросту надо помочь. Я же не тебя виню в том, что вы вспоминали ее дочь. А виню то сердце, которое порой само причиняет себе боль. Мне это знакомо.

— Ты о своем муже? — сказал он, словно совершая какое-то страшное открытие.

Повисло молчание. Он старался не смотреть на нее.

— Ладно, — начала она. — Чем была для тебя Роза? Твоей частичкой? Вы вместе просыпались по утрам? Ты знал каждую ее мысль, даже в тысяче миль друг от друга? О, Фил! — она не могла продолжать дальше.

Он чувствовал себя настоящим преступником.

— Ну что с тобой? — тихо сказал он.

— Прости. Ты не виноват. Я сама начала. Слушай, давай выйдем подышать. Все в этом доме на грани.

— А тебе можно?

— А у меня по субботам выходной. Разве я не говорила?

— Ничего, что она одна? Она справится?

— Да. И хватит суетиться. Она бежит к нему, едва заслышав колокольчик, днем и ночью. Мне не так много остается, в самом деле. Все на ней.

— Ты уверена?

— Хорошо, не хочешь — не иди, можешь оставаться. Мне нужен глоток воздуха. Думала, еще минута, и я не выдержу.

— Ладно, раз ты говоришь, — сказал он.

Ему казалось бессердечным оставлять миссис Грант. Но пришлось признать, что он пока очень мало понимал.

— Не смотри на меня так, — сказала она. — Это нелегко понять, но поверь, все будет хорошо. И сейчас же прекрати думать. Ты выйдешь и через пять минут забудешь все на свете. Это так на тебя похоже, — и пошла обуваться.

— Куда пойдем? — спросила она, когда они вышли.

— Куда хочешь.

— Не знаю. Туда, где все гуляют. Какая-нибудь аллея любви, например. Есть тут такая?

— Не знаю, — засмеялся он.

— Нет, знаешь. Пойдем туда, где вы всегда ходили.

— Тогда уж ты должна покрасить волосы.

Это ей не понравилось.

— Нет, за кого ты меня принимаешь? Это мерзко, вот.

— Я не хотел…

— Нет, хотел, тебя никто за язык не тянул. Куда теперь? Налево или направо?

— Сюда.

Она взяла его под руку.

— Надеюсь, не на детскую площадку, где по вечерам сидят на парапете?

— Сейчас увидишь, — сказал он.

Он знал, что играет с огнем.

Но она засмеялась.

Дождь лил, как проклятый, все лето. И, может быть, поэтому наступивший октябрь был самым теплым за последние годы. Стоял закат, и небо полыхало красным. Вечерний воздух отдавал прохладой. Было безветренно и тихо. Они шли быстро и молчали. Через пять минут маленький пригород, в котором мистер Грант когда-то построил дом, остался позади. Аллея вывела их на главную улицу с большими домами и широкими палисадниками. Один или два дома лежали в руинах.

Была глубокая осень, и роз не осталось. Они давно осыпались, и лепестки превратились в гниль. Их замело, как следы прошедшего лета, кучами ржавой сухой листвы. В воздухе застыла тишь. Но листья все летели, ныряли с высоты и, доставая до земли, шелестели у них под ногами.

На дне воронок, там, где упали бомбы, листва оставалась зеленой, и деревья стояли по-зимнему голыми.

Хрипло завыла сирена.

— Пойдем, — он свернул на задворки разрушенного дома.

— Нет, сюда вы не могли заходить, — поскольку развалины были совсем недавними. — Или ты боишься? — спросила она.

— Их не боюсь.

— Почему?

Они обошли останки стен, уцелевший камин и лестницу из ниоткуда. Она была обсыпана толстым слоем штукатурки и опавших листьев. Вдруг эти камни, их лица — все вспыхнуло в гранатовых лучах заката и окрасилось в пышный пурпур.

— Почему? — повторила она.

— Не знаю, — он быстро вел ее за собой.

— Куда мы?

Он знал не больше, чем она.

Они свернули за угол. Уцелевшая пристройка с гаражом была от земли до крыши увита багрянцем. За ней шла живая изгородь. Сойдясь с вечерней тенью, она блистала в темноте густым лиловым. За приземистой кирпичной оградой был старый полупустой сад и заросли шиповника. Там были розы. Они давно зачахли и потемнели, но чудом уцелели во время налетов. Словно вовсе не было никакого взрыва. Их кущи ярко лучились по краям красным прозрачным абрисом на фоне низких, в пять футов высотой, темных кипарисов. Выпустив колючие одичавшие побеги, они перекинули свои тернистые плети с дерева на дерево, с одного на другое и оцепили их чернеющую хвою. Прошла пора, когда на этих стеблях светились розы, розы, ликующие, дикие розы, что, бывало, качнутся в летний дождь, окропят росой и ненароком коснутся лба или, быть может, наполнят влагой чьи-то карие глаза, что увидали в кипарисах покинутое, опустевшее гнездо, которое — поскольку пора летать всегда приходит до цветенья роз — давно оставили окрепшие птенцы; давно уже, как разлетелись.

Они оглянулись. За ними сияли озаренные закатным светом груды развалин, багровеющая лестница и труба. Они были совсем одни. Вокруг был большой старый сад. На черных кронах повисли, переплетаясь в бурые венки, оголенные ветки шиповника. Последний луч упал на тернии. Они вспыхнули и запылали, излучая, наподобие накаленной нити электрической лампочки, жгучий, слепящий свет, вторя прощальной агонии света, отчаянной вспышке быстро уходящего за ночной горизонт солнца.

Она невольно обняла его и поцеловала.