Чтение онлайн

–  Париж. Слышала о таком городе?

–  Я там бывала. А - это?
– палец остановился на черном кресте.

–  Монастырь Сен-Дени.

–  А - это?
– крестик поменьше в стороне от дорог.

–  Еще один монастырь маленький. Мы там… гостили.

–  Гостили, говоришь, а потом ноги уносили… - протянула она задумчиво.
– Тогда - это, - указала на башню поменьше, - наверное, Льеж.

–  Тоже приходилось бывать?
– осторожно спросил Роберт.

–  Давно, дорогу плохо помню. Но ничего-то на вашей карте нет, - в который раз по-сокрушалась Тиса.
– Ладно, смотрите: день пути от меня на восход будет хутор.

Называется Зеленая Балка. Там большой овраг огибает дома и уходит к северу. От оврага - с полдня пройти - видели следы. Дальше на восход - к ночи придете - большое старое село. Дье на-зывается. В нем раньше Барн ярмарки устраивал, пока не обезлюдело в округе. Теперь, какие ярмарки.

–  Ты знаешь, где стоит замок Филиппа де Барна?
– в один голос спросили Соль и Лерн.

–  Сама там не была. Но люди оттуда проходили. С чужих слов: из Дье выходят три дороги. Барнская - средняя. А сколько идти не знаю. Земли Барна, еще вассальные поместья до них… по другим дорогам раньше стояли мелкие вольные замки…

–  Что с ними стало?

–  Худо там. Обезлюдели места. Во-первых, в поход много народа подалось; во-вторых, поветрие там погуляло, когда лицо снизу опухает. Детям хоть бы что, а взрослых много умерло. Говорят, кроме Барна в тех местах ленных баронов не осталось.

Роберт прикинул, что если некто собрался объединить этот край, да еще присовокупить к нему Критьен, получит владения величиной с приличное южное графство. Только в подданных здесь остались, в основном, волки да олени.

–  Ах! Про монастырь-то я забыла! Говорили, вроде бенедиктинцы в нашу глушь за-брались.

Нет. Другие. Называют себя цистерианцами. Устав у них уж больно суров. Безвы-лазно сидят за стенами, отстраиваются. От Барна они - на север и на закат. Точнее сказать не могу.

–  Так. Что у нас получается?
– Роберт склонился над картой.

–  Не из монастыря ли наши 'друзья' наезжают?
– предположил Соль.

–  Ты спятил?
– возмутился за святых отцов Лерн.

–  Спятил или нет, но остатками ума проницаю: они гнездятся либо в монастыре, либо в замке Барн, либо в одном из мелких баронств на востоке.

Спорить было трудно. И не стали, разошлись спать. Только Гарет, как вчера, остался перед очагом с каким-то задельем в руках.

Лето тихо шло в осень. На юге еще жарило солнце, а здесь, пробивающиеся сквозь кроны лучи ласкали кожу, как пальцы женщины, печально провожающей зрелость.

Роберт ехал без шлема, надев легкую кольчуг прямо на рубашку. Меч, как всегда - под рукой - приторочен к седлу. Тело то впитывало позднее солнечное тепло, то подергивалось ознобом от вековой сырости, поросших елями низин. Землю сплошь покрывали папоротни-ки, сквозь которые лезли пестрые шляпы грибов.

Хутор, вокруг которого загибался гигантский овраг, прошли вчера открыто. На насто-роженные расспросы поселян, ответили охотно, но взаимности не добились.

Переночевать их не пустили. Даже чистый серебряный звон, - Соль поднес свой кошель к запертым створкам ворот и несколько раз встряхнул, - не заставил хозяев отворить. Пришлось до темноты тащиться вдоль оврага. Остановились только у самого его окончания, в ложбинке, по которой звенел чистый, веселый ручеек.

Натянув шатры, люди кoe-как перекусили у костра. Дежурили по очереди, исключая Дени и Хагена, которому еще три дня оставалось пить сонное зелье.

Роберт сел вполоборота к костру. Смотрел больше в темноту, не давая огню заслонить ночь. Вокруг распласталась тишина, изредка тревожимая ночными обитателями леса. Не пе-реставая чутко слушать их голоса и оглядывать неподвижные кусты на взгорке, он мыслен-но вернулся в тот страшный, памятный год.

Кто бы мог подумать, что в пяти лье от, заполненного рабами и бедной рудой, карьера, за грядой холмов, через которую перекидывалась дорога, раскинулся оазис.

Затейливой ар-хитектуры дом, похожий на маленький дворец, окружали финиковые пальмы. Из-за окован-ных медью тяжелых ворот доносилось ржание коней, бормотание человеческих голосов и визгливые крики драгоценного украшения здешних богатых домов - павлина.

За воротами царила суета. Обитателям оазиса было не до неги. В саду и по широкому, выложенному желтыми плитками, двору сновали люди: уводили расседлывать коней, разво-дили гостей и приезжих стражников по их помещениям. Почти все слуги что-то тащили, на-поминая обитателей растревоженного муравейника.

Роберт попал во двор в числе последних, не застав торжественного въезда Селима Ма-лика. Царедворца первым увели с солнцепека в прохладные покои. Графу же Парижскому отвели куда менее удобное помещение: его закрыли в деревянной клетке на заднем дворе.

Сквозь ячейки узилища можно было просунуть руку, и только. Спасибо, хоть сплошная крыша давала защиту от солнца. В таких клетках, как помнил Роберт, подвешивали людей для медленной позорной казни. Окрепшая было за время пути, надежда начала потихоньку таять.

На чью потеху, интересно, его подвесили в сажени от земли? Стражники больше любили активные виды казни - пострелять, порубить. Прихлебатели Селима, - если кто и забредал на задний двор, - узником почти не интересовалось. Сам паша? Что если он склонен к пустым жестоким забавам? Впрочем, что Роберт мог знать о нравах и обычаях египетской знати?

Вечер, ночь и весь следующий день он просидел, таращась на белую стену дувала.

Вы-сота клетки была такова, что даже ему, прямо скажем, не исполину, было не выпрямиться. Он прилег, сильно согнув спину и подтянув колени к подбородку. От такой позы быстро начало ломить все тело.

Он сидел.

Мимо клетки сновали рабы, все как один - в коротких серых рубашках без рукавов, и с медными ошейниками. Иногда в отдалении степенно прохаживался кто-нибудь из свиты Селима Малика. На Роберта смотрели с некоторым интересов, но по долгу не задержива-лись. Оно и понятно. Пленника не выводили в нужный чулан, в следствие чего, от клетки несло вонью. Однажды, скосив глаза в сторону франка, мимо прошествовали две, закутанные в покрывала женщины.

Он не видел женщин восемь месяцев, но появление этих сарацинок вызвало только легкое удивление. Роберт прислушался к себе - ничего. Рудник, тяжелая работа, голод, неизвестность, страх, - чего душой-то кривить, - и страх тоже. Какие уж тут женщины!