Чтение онлайн

Путь к полюсу. Не только папанинцы и летчики начинают его сейчас. Вместе с ними начинают этот нелегкий путь создатели четырех самолетов-гигантов и двухмоторного разведчика, целиком построенных на отечественных заводах. Начинают путь те, кто создал приборы и оборудование для научных работ на дрейфующих льдах. Начинают его те, кто изготовил для папанинцев уникальную палатку и продовольствие - тоже уникальное.

А ведь прокладка пути к полюсу начата раньше, гораздо раньше, еще в 1936 году, когда Водопьянов совершил рекогносцировочный полет на остров Рудольфа с целью выяснить, возможно ли построить там опорную базу экспедиции. Когда же решение о строительстве было принято, прокладку пути продолжили новые коллективы людей - на Рудольф вышла экспедиция, возглавляемая неутомимым Папаниным. Трудно было пароходу пробиться через окружавшие небольшой островок тяжелые льды, но мужественные и настойчивые моряки-полярники сделали это дважды. База на острове была построена, и там остались двадцать два человека, которые ждали нас теперь с таким же нетерпением, с каким стремились на Рудольф мы.

Вместе с нами путь на полюс начинают люди на многих полярных станциях, где приемники настроены на волны самолетов экспедиции, подготовлены приводные станции, радиомаяки и аэродромы, на которых в случае необходимости можно посадить и заправить наши машины. И когда через непродолжительное время на нас обрушится шквал теплых приветственных телеграмм, часто от совершенно незнакомых людей, это будет новым свидетельством того, что экспедицию готовит и сопровождает в далекий путь поистине вся страна!

Погода выпускает нас из Холмогор только 30 марта. Очень трудный старт - около минуты самолет Мазурука несется по окончательно раскисшему аэродрому, прежде чем отрывается. И вот внизу затерянная между холмов полоска - Двина, небольшие квадратики - дома Холмогор, крошечные точки - люди. Долго кружим в воздуху, ожидая, пока взлетят другие самолеты. Наконец флагманский самолет берет курс на Нарьян-Мар, в хвосте у него Мазурук, слева - Молоков, справа - Алексеев.

Тянутся внизу огромные лесные массивы, перемежаемые болотами и полянами. Как-то уж очень быстро леса редеют и сменяются тундрой. Погода благоприятствует полету, лишь временами и ненадолго попадаем в туман и снежные заряды. Выходим к штормовому Баренцеву морю и летим над свободной от льда Чешской губой. Через три часа все самолеты садятся в Нарьян-Маре - столице Ненецкого национального округа, где экспедицию ждет не менее теплый прием, чем в Холмогорах. Тут больше десяти градусов мороза, и все мы радуемся, что наконец-то, кажется, убежали от весны. Но, к сожалению, это только кажется…

Снова возникает «жилищное товарищество» в прежнем составе, кроме корреспондента «Правды Севера». И снова - видно, такова судьба - нас поселяют в школьном здании.

Проходят тщательную проверку и заправляются самолеты. Но когда все готово для продолжения пути - снова нет погоды. Больше того, оказывается, что экспедиция не сумела уйти от весны, - она начинается и здесь, в Нарьян-Маре: резко повышается температура, идет мокрый снег, а иногда и дождь.

Гостеприимные хозяева понимают наше стремление лететь дальше, вместе с нами переживают вынужденную задержку, клянут погоду и весну и делают максимум возможного, чтобы поднять нам настроение, приглашают на концерты самодеятельности, спектакли и в кино, очень вкусно и до отвала кормят, причем в меню всегда фигурируют уникальные блюда из оленины.

Прилет воздушной экспедиции - праздник для здешних ребятишек: ведь игра в «челюскинцев» - любимая игра всей детворы в нашей стране. Но любимые герои всегда смотрели на детей со страниц газет, журналов и книг, иногда их видели на киноэкране, слышали их голоса по радио. А теперь они идут-шагают по улицам родного ребятам города, мимо домов, в которых живут малыши. Поэтому «настоящие челюскинцы» - Шмидт, Ширшов, Кренкель, Бабушкин и Иванов - и особенно спасавшие челюскинцев Водопьянов и Молоков часто окружены детворой. Вопросов эта аудитория задает множество, но в основном: «Дядя Миша, расскажите, как вы летаете?» «Дядя Вася, куда вы сейчас летите?» «Сколько весит ваша машина?» «Правда, тяжело управлять самолетом?» И дяди Миши (Водопьянов и Бабушкин) и дядя Вася (Молоков), понимая свою величайшую ответственность за каждое произнесенное перед ребятами слово, старательно избегая специальной терминологии, уважительно глядя на притихших малышей, рассказывают, в чем заключается работа летчика, сообщают (в который раз!), что летят они «очень далеко», что весит четырехмоторный самолет с полной нагрузкой около двадцати трех тонн и что самолетом управлять непросто, но если очень захотеть - научиться можно.

* * *

В «жилищном товариществе» заполняются очередные страницы дневников - пройден еще один этап на пути к заветной цели.

Непростая работа - писать дневник. Со стороны это нередко выглядит так. Человек лезет в рюкзак за тетрадкой. Решительным движением кладет ее на стол и открывает на подлежащей заполнению странице. Нерешительно берет карандаш. Принимает удобную позу и начинает с отсутствующим видом, не мигая, смотреть перед собой. Через десять - пятнадцать минут рука с карандашом тянется к тетради, которая, кажется, вот-вот начнет заполняться стройным изложением событий сегодняшнего дня. Но этого не происходит, в тетради появляются лишь слова: «Нарьян-Мар. 9 апреля», и рука с карандашом возвращается в исходное положение. Проходит полчаса, час, и наконец в дневнике появляется строчка - первая, поэтому наиболее трудная. Дальше дело идет уже быстрее. Поскольку записи в дневниках обычно делают одновременно несколько человек, в классе царит мертвая тишина: мы взаимно боимся движением воздуха разогнать проносящиеся в нашем мозгу и пока не оформившиеся образы и события. Когда выпивается вся вода в графине, кто-нибудь на цыпочках, молча выходит и приносит новую. Все подходят, стараясь не толкаться, и выпивают по большой кружке - тоже молча: говорить сейчас просто неприлично, как в Большом театре во время сцены дуэли Ленского с Онегиным. После того как выпито пять-шесть графинов воды, в дневниках все же появляются исписанные страницы. Владельцы тетрадок облегченно вздыхают и с чувством исполненного долга укладывают их в рюкзаки…

Тишина в классе иногда нарушается - Трояновский обучает папанинцев искусству обращаться с киноаппаратурой.

* * *

На самолет-разведчик возложена задача: выяснять и сообщать метеорологическую обстановку на маршруте, по которому должны лететь тяжелые корабли. Но на разведчике непрерывно отказывает радиостанция, и свою задачу он выполнять поэтому не может. Руководство экспедиции просит меня перебраться на разведчик и наладить связь. С радостью соглашаюсь: это гораздо интереснее, чем платоническое созерцание вполне работоспособного передатчика на самолете Мазурука. Платоническое потому, что при полете группой самолеты, кроме флагманского, правом непосредственной связи с землей не пользуются и основные радиостанции их должны молчать. Так в экипаже разведчика появляется и пребывает почти в течение всей экспедиции непредусмотренный штатным расписанием бортрадист. Мне иногда приходилось покидать разведчик - для работы на радиостанции острова Рудольфа или на других самолетах экспедиции, но мыслями я всегда был с полюбившимися мне людьми.

Нас было пятеро на разведчике. Старший механик Кекушев. Он был старшим и по возрасту в экипаже. Спокойный, уравновешенный, с лукавой улыбкой. Блестящий рассказчик смешных авиационных историй, большую часть которых, как мы подозревали, выдумывал сам. Талантливый организатор комичных ситуаций. Если кто-нибудь из начинающих полярников старательно смазывал сгущенным молоком сапоги, во избежание их промокания, мы знали, что посоветовал ему это Кекушев. Когда кто-нибудь с ведомостью в руках начинал обход членов экспедиции и работников базы, предлагая записаться на часы-кукушку, якобы специально выпускаемые Вторым московским часовым заводом по случаю завоевания Северного полюса (вместо кукушки из дверцы будут поочередно выскакивать наиболее отличившиеся члены экспедиции; полярникам скидка 50%!), мы знали, что это также «работа» нашего стармеха. Кекушева звали Николаем Львовичем, но, возможно из мести за систематические «покупки», многие называли его Леонардовичем.

Второй механик Валентин Терентьев. Гораздо моложе Кекушева. Высокий блондин с голубыми глазами. Красавец. Сильный, атлетическая фигура. Казалось, излучает дружелюбие.

Оба механика в совершенстве знали самолет и редко от него отходили: все время что-то проверяли, улучшали, пилили, сверлили, нарезали, подтягивали. В Арктике они не были новичками, знали, что имеют дело с коварным противником. Работали яростно. Переругивались редко, только когда что-нибудь очень не ладилось. И всегда в безупречно тактичной форме: мол, разрешите вас, уважаемый (имя, отчество), послать к чертовой бабушке (а иногда и дальше). Когда только спали механики - неизвестно.

Оба механика обрадовались, что я не ветеран авиации и мое знакомство с ней ограничивается непродолжительной учебой в планерной школе и несколькими полетами на самолете У-2 с целью испытаний радиоаппаратуры. Это давало им возможность проявить свой педагогический талант, и они деятельно принялись за мою специальную подготовку. Наверное, я не был полностью лишен способности к восприятию новой для меня техники, потому что через непродолжительное время научился с ходу отличать правый моторный чехол от левого, чехлить моторы, запускать компрессор и составлять для него смесь бензина с маслом, разжигать и устанавливать специальную лампу для подогрева моторов, работающую по принципу примуса и похожую на него.

Механики заметно повеселели, узнав, что мой личный багаж состоит из небольшого чемоданчика. «Самолет перегружен,-сказали они, многозначительно понизив голос.
– А перегрузка… сам понимаешь!» Я понял. С тех пор, отправляясь на разведчике в полет, я начинал рыться в карманах и, если находил две пачки папирос, одну из них мне хотелось оставить на базе.

Штурман Анатолий Волков. Молодой. Подтянутый. Скромный. Молчаливый. В Арктике новичок.

Летчик Головин. Молодой сероглазый атлет. Спокойный. Не склонен к лишним движениям. Доброжелательный. Тактичный. Пятнадцатилетним мальчишкой строил планеры, которые не хотели подыматься в воздух. Позднее на другом, «настоящем» планере установил мировой рекорд. Затем - самолеты. Курсант осоавиахимовской школы. Инструктор. Потом - Арктика: Карская экспедиция, необорудованная Енисейская авиалиния, «внетрассовые» полеты над пустынной тундрой. Хорошо знал штурманское дело. Вникал в существо производимых механиками «модернизаций». Мечтал освоить и радиодело. («Зачем?» - спросил я его. И услышал ответ: «В Арктике все пригодится».) Воля, мужество, смелость? В избытке. Живи в наши дни, сейчас - стал бы космонавтом. Нужно ли говорить, что он был душой экипажа! В экспедиции звали Головина, несмотря на молодость - было ему двадцать восемь,-по имени-отчеству: Павел Георгиевич, в экипаже - душевно: Егорычем.