Чтение онлайн

Были тут и художники. Каждый из них готов был за пару минут и пару медяков изобразить ваш портрет. Иногда получалось даже похоже. Два монаха, одетых обычными горожанами, чтобы не привлекать внимания, шли, внимательно приглядываясь к творениям мастеров грифеля и кисти, выставленным напоказ.

Вот, вроде бы неплохой мастер. Сидящий на скамеечке молодой, но уже бородатый художник, заметил интерес, проявленный к его творчеству, и обрадованно сказал:

— Что, любезные? Хотите портретик? Сейчас сделаем!

И кивком головы предложил сесть на стоящую напротив него скамеечку.

Монахи переглянулись, один согласно кивнул другому и сел напротив мастера.

***

Урлах набрел на лестницу. Лестница уходила в темноту. Темнота была наверху, темнота была внизу — куда бы ты ни пошел по этой лестнице, итог был один. Наверх было идти лень, и Урлах выбрал ту темноту, что была внизу.

Теперь он был где-то глубоко внизу. Тут было хорошо. Тут если даже кто и попадется из тех, с кем Урлаху не хотелось бы встречаться, то все равно его не увидит и не узнает. Опять был коридор, бесконечный, темный, узкий. Урлах почувствовал, что начинает уставать. И ужасно хотелось пить.

Вдруг коридор кончился. Урлах уперся в стену. Тупик? Кажется, нет. Кажется, он попал в другой коридор, идущий перпендикулярно первому. И по нему можно было пойти как направо, так и налево. При этом вероятность того, что именно там найдется Геркуланий, была одинаковой в обоих случаях. Как и вероятность обретения чего-нибудь, что можно влить в иссохшее горло.

***

Художник оказался молодцом, портреты он умел делать почти не глядя. И он охотно согласился посидеть за кружечкой пива с щедрыми и веселыми клиентами. Ему помогли собрать вещи и, нагрузившись ими, двинулись в пивную.

— Скажи, друг, — спросил один их монахов художника, — а тебе обязательно вот так — сажать перед собой?

— Ну, что ты… Так просто самому клиенту удобнее. А мне все равно.

— А вот, ежели, скажем, человек идет. Ты сможешь его нарисовать?

Художник отхлебнул из кружки и снисходительно посмотрел на собеседника.

— Легко!

— Ну, ты просто мастер!

— Да ну!.. — Смутился художник. — Такой же, как все…

— Ну, не скажи. А вот, смотри, вон, видишь? — Монах показал кивком головы на какого-то типа, сидевшего в дальнем от них углу. — Видишь того человека?

— Вижу, — согласился художник, — и что?..

— Ну, посмотри. Посмотрел? А теперь скажи: мог бы сейчас, по памяти нарисовать его?

— Мог бы. — Подумав, ответил художник. Ему стало ясно, что от него чего-то хотят. Что не так просто затащили его в этот свинюшник, и не так просто задают всякие вопросы. Похоже, решил художник, есть шанс заработать.

— Это хорошо!

Монахи довольно переглянулись. Вот если бы он еще…

— А скажи, друг, а скульптуры ты делать не умеешь?

***

Далеко на юге огромного, как мир, Амирана, за высокими горами расположилась провинция, именуемая Малазией. Спокон веку эта Малазия славилась своими виноградниками, а, стало быть, и вином. Вина этого там делали так много, что, при всем желании, употребить его все самим, прям там же, на месте, в этой самой благословенной Малазии, ну никак не получалось. И тогда то, что оставалось — а оставалось немало! — вывозили и продавали в разных других местах, где это малазинское вино всегда охотно покупали и пили. Как за здравие, так и за упокой, а также и по прочим разнообразным поводам. Было бы вино, а уж за что выпить — всегда найдется.

Везли малазинское и в Миранду. И часть этого привезенного неизбежно оседала в обширных подземельях царского дворца. Опять же, привозилось больше, чем выпивалось, и винные подвалы все расширялись и расширялись. Но вот однажды, один из предков Бенедикта, царь Самуил, мужчина по натуре мрачный и сильно верующий, решил в порядке общего знакомства навестить эту самую Малазию. Путь туда был нелегок. Он устал, простудился, запылился, и настроение его от всего этого стало еще хуже, чем обычно. И вот, спустившись с заснеженных перевалов в солнечную, зеленую долину, обнаружил он там людей, бесконечно далеких от тех дум и забот, что столь мучительно и бесплодно одолевали его самого. Эти легкомысленные, беспричинно веселые и всегда под хмельком люди неприятно удивили и расстроили Самуила.

Нет, — решил он, — так не годится! Все люди, как люди, а эти, прям, как я не знаю, кто!.. У всех проблемы, у всех заботы — вон, говорят, народ стонет от тягот. А эти?.. Или они не мои подданные? Или вообще, и какого хрена?!.

Налицо была явная несправедливость, и с этим надо было что-то делать.

— Да пьют они, собаки! — Подсказали Самуилу близкие к трону умные люди. — Вина у них — хоть залейся! Вот они и того… Плевать хотели.

— Пить вредно! — Изрек Самуил в неизреченной мудрости своей.

— Вино — яд! — Поддержали его умные люди, которых всегда много у подножия любого трона.

В общем, после этой поездки в Малазии стало гораздо меньше виноградников и, соответственно, винограда, зато много больше храмов Единой Правоверной.

Как следствие этих душеспасительных реформ приток вина в подвалы дворца уменьшился настолько, что выпивать теперь стали больше, чем его притекало. Бочки пустели. Пространство, ранее занятое бочками, освобождалось. И можно было занять его под что-нибудь другое, менее вредное.

***

Бригада каменных дел мастеров в составе одного мастера и двух его учеников-подмастерий выкладывала перегородки в обширном помещении бывшего винного подвала. Что тут будет — их не интересовало. Дали им чертеж, сделанный дворцовым архитектором, на котором видно было, где какая перегородка должна стоять, занесли кирпичи, воду, песок, известь — чего еще надо, чтобы начать работу? Вот они ее и начали. И честно трудились уже вторую неделю, благо никто не торопил. А самим спешить тоже было не с руки. Когда еще такая благодать случится в их жизни?

Запах вина пропитал стены реконструируемого помещения. Этот запах подвиг их на то, что они отправились на поиски. И эти поиски увенчались успехом. Конечно же, тут же, рядом, были и другие такие же залы, но уже не пустые, уже таящие в своих темных недрах огромные деревянные емкости.

И была протоптана дорожка в этот благословенный оазис. Ну, а там — дело техники. Коловорот, выструганная из деревяшки пробка, кожаный бурдюк — и можно работать! Да хоть всю жизнь. Известно же, что мастерство не пропьешь.