Чтение онлайн

Старушка сердечно встретила меня. Она буквально воспряла духом, ожидая внука от любимого сына, а меня приняла, как родную дочь. Сашенька родился здоровенький, вылитый отец. Через год ко мне обратились с просьбой помочь в одном деликатном и важном деле. Я оставила сына с бабушкой и няней и продолжила свою деятельность. Ещё через год Агафья Семёновна тихо отошла к Сергею. Я похоронила её, наняла в имение рекомендованного управляющего, а сына с няней и гувернанткой привезла в Петербург. Сама же опять вернулась к своему служению. Вот так мы и встретились с тобой, Иван, в Дерпте и Тамбове.

А сейчас сын подрос, я ему нужна, кроме того, я решила заняться иной деятельностью. Я обосновалась в подаренном государыней имении Олялино. Открыла в имении пансион для девиц благородного сословия. Пригласила учителей и рьяно тружусь на ниве просвещения. В моём пансионе тридцать воспитанниц разных возрастов, обучающихся грамоте, литературе, арифметике, музыке, танцам, шитью и другим наукам. Заодно и Сашеньку имею возможность обучать индивидуально.

Парамон, мой любезный верный друг, а теперь Божьей милостью и любимый супруг доскажет тебе то, чего нет в этом письме. А я желаю тебе добра, хочу остаться тебе другом. Знаю, что скоро вам опять возвращаться на военную стезю. Кто знает, что ещё предстоит? Вы оба отчаянные. Прошу, не бравируйте храбростью понапрасну, берегите себя и друг друга.

Прости, коли что не так. Даст Бог, когда-нибудь свидимся.

Остаюсь твоя родственница госпожа Синица».

Загряжский невидящим взором смотрел перед собой и не произносил ни слова. Молчал и Парамон, не желая нарушить такое непростое молчание друга.

– Таки смогла ударить больно, отомстила она мне, – наконец, грустно улыбнувшись, сказал Иван.

– Это не месть, Иван Александрович, – убеждённо произнес Синица, – это откровенность и доверие.

– Эх, Парамон, не знаешь ты женщин, как я, потому и доверяешь им, ну, да Бог ей судья.

– Зря Вы так, несправедливо это. А Ваша Александра Степановна? Разве не золотого сердца женщина?

– Заезжали с Ольгой к ней? – быстро спросил Загряжский.

– Нет, не получилось. Хотели, но не смогли, не успевали, мне надо было возвращаться.

– Ну, вот, значит, деток моих не видел. А с Ольгой как всё сложилось?

– Удивительная она женщина. Увидела, как я по крыльцу поднимаюсь, вышла так спокойно на встречу, руки на плечи положила, сказала: «Ну, вот и дождалась. Ни мгновения не сомневалась, что вместе будем. Только печалилась, что долго не приезжал». Руки за шею закинула и поцеловала так хорошо, нежно, и слёзы из глаз закапали слезинка за слезинкой. А я её к себе прижал и поверить не могу, что всё случилось. Тут Саша, племянник Ваш подошёл. Она оглянулась, за руку его взяла. «Сын мой, Александр, – говорит. – Знакомься, Алекс, это мой друг, Парамон, о котором я тебе рассказывала, такой же смелый и отчаянный, как и твой отец». Такой хороший парнишка, взрослый уже, пятнадцатый год идёт. Мы с ним много потом разговаривали. Такое было чувство, будто младшего брата обрёл. Тоже военным хочет быть, как и отец. Решили мы втроём, что в кадетский корпус в Петербурге учиться он пойдет, Вы уж поспособствуйте, Иван Александрович.

– Как не порадеть за родственника? – рассмеялся Загряжский. – Хорошее дело задумали, молодцы! Надо бы его с моим Александром познакомить. Пусть два брата вместе учатся, мой-то на год лишь моложе будет. А вдвоём всё веселее. Да и нам обоим за них спокойнее будет. Мы ведь теперь с тобой кумовья, дружище.

Офицеры радостно рассмеялись.

– Ну, ты рассказывай, рассказывай, – заинтересованно произнёс Загряжский.

– А дальше показала мне Ольга своих воспитанниц, с учителями познакомила. Так я порадовался за неё. Она счастливая такая была, радостная. Просто светилась вся от полноты жизни. Я такой красивой её ещё не видел. Собрались мы, сели в экипаж и поехали втроём к моей матушке за благословением, благо моё имение недалеко от Ольгиного. Матушка наш колокольчик ещё издалека услышала, кинулась ко мне на грудь, разволновалась, а уж потом Ольгу с Александром заметила. Сразу обо всём догадалась, недаром говорят: сердце матери вещун, насторожилась, гостей в столовой усадила, а меня вроде как за делом в другую комнату позвала. «Парамошенька, – говорит, – старше ведь она тебя, и сын у нее, какой взрослый, сладится ли у вас?» Я ей в двух словах, о том, как познакомились, рассказал. Вздохнула глубоко: «Не отговорить тебя, по глазам вижу, сердце ты ей отдал. Значит, так тому и быть». Тут сестра с мужем и ребятишками подъехали. Мальчонку дворового за ними посылали. За столом разговорились, вижу, к Ольге у матушки сердце потеплело, да и на Сашу ласково так смотрит. А с Машей Ольга с первой минуты общий язык нашла. Пока я с племянниками разыгрался, матушка вышла и уже с иконой вернулась. Все притихли, взял я мою Оленьку за руку, подошли мы к матушке и на колени встали, она нас иконой благословила, да так и залилась слезами. Ольга с Машей её подхватили, на диван усадили, а она только рукой машет да приговаривает: «Это я от счастья, от счастья, мои дорогие. Вот и дождалась, что Парамошенька женится. Слава тебе, Господи!» Через три дня обвенчались в местной церкви. Немного вместе побыли, а там мне и в дорогу пора. С Ольгой попрощался, она, конечно, виду не подала, что переживает, но я-то по глазам вижу. Александру наказал, чтобы мать слушался и берёг, обещал, что приеду его в кадетский корпус определять. Вот и вся недолга. А в сердце сейчас постоянно так тепло-тепло, будто уголок пустой в нём заполнился, и от этого блаженство по телу разливается. Чувствую я её всем существом, и она меня тоже, не сомневаюсь. А Вы вот, Иван Александрович, так скептически ухмыляетесь, будто я небылицу какую рассказал.

– Да это я от зависти, – подмигнул бригадир, – был когда-то и я такой же молодой, увлекающийся и наивный. Но, нет, ты не такой шалопай. Повезло Ольге, встретила своего принца. Поверь, рад я за Вас от всего сердца!

– Ну, а Ваш-то вояж как прошёл?

– Даже и рассказывать не хочется. Эх, Парамон, так премерзко на сердце было, высказать не могу. Высадил из берлины Ефросинью, они обе сразу всё поняли. Фрося в обморок, моя к ней. Я к отцу зашёл, детей обнял и уехал. Не смотри ты на меня так укоризненно, что я мог в этой ситуации сказать и сделать?

– Да не укоряю я Вас, просто тяжко на душе.

– Вот-вот, и я о том же. Могу, конечно, кулаком в грудь бить и говорить, что я подлец, но ведь и это не так. Была любовь, а может, страсть немыслимая, кто теперь скажет. В таких делах один виноватым не бывает. И лучшего выхода для Фроси найти невозможно, светлейший был прав, когда мне совет давал. Александре только переживания достались, но я в её светлой душе никогда не сомневался. Сердце у неё такое, не сможет она страдающему не помочь. Наградил Бог моих детей такой матерью. Ценю я её и уважаю беспредельно. Только ей от этого не легче. Не это ей от меня нужно. Достался же ей такой муж, как я! А я, Парамон, такой, какой есть, и другим никогда не буду. Вот так-то, мой товарищ по оружию и благоприобретённый родственник! Тоску разогнать надо, да и тебя с женитьбой поздравить! Офицеры ждут!

– Они не только ждут, Иван Александрович, они уже и стол накрыли.

– Так что же мы здесь сидим?!

Загряжский с Синицей встали, бригадир дружески хлопнул поручика по спине, и они вместе зашагали на ожидавшую их пирушку.

«Господи, дай сил! Ощущение, что земля уходит из-под ног. Не знаю, за что браться. Мечусь между свёкром и этой несчастной девочкой. После разразившегося скандала свёкор занемог, да так, что казалось, никакая сила не вернёт его в наш бренный мир. Срочно призванный лекарь не сулил ничего обнадёживающего. Боли в сердце, немеющая левая рука, заметное нарушение речи. Одновременно – то приходящая в себя, то теряющая сознание Ефросинья. Бледное, почти бескровное лицо. Когда приходит в себя, не понимает, где она и что с ней, бредит наяву, говорит странные вещи, чудится что-то несусветное. Потом, обессиленная, опять впадает в забытьё. Толчки ребёнка в животе почти незаметны. Да жив ли он ещё?! Лекарь никак не может вывести её из этого состояния, опять говорит страшные вещи: то предвещает лишение разума, то кончину от общего истощения. А они оба и вправду исхудали до невероятности, одни впалые щёки да глаза на лице. Еду оба не принимают, разве что в моменты просветления у одной и улучшения у другого девушки из дворни, которые постоянно рядом, умудряются влить в рот немного куриного бульона. Вчера приехали два врача, вызванные из столицы, осмотрели обоих и вместе с местным лекарем долго совещались. Не пришли ни к какому выводу. Все трое брали меня за руку, произносили утешающие слова, отводили глаза в сторону, а в результате суть сказанного свелась к тому, что надо ждать. Выдюжит организм – хорошо, не выдюжит – …После чего столичные светила уехали, лекаря вызвали в соседнюю усадьбу, а я осталась в своём безумном состоянии. Так хотелось пожалеть себя, поплакать навзрыд, повыть в голос о своей незадавшейся женской доле. Днём никак нельзя, все в усадьбе и так смотрят с сочувствием и растерянностью. Сын Саша большой уже, чувствует беду, притих, а спросить не решается, жалеет меня. Видит только, что дедушка любимый заболел, да женщина какая-то с отцом приехала и тоже почему-то слегла. Малышки же Софи и Катенька не понимают ничего, но тревогу общую ощущают, капризничают. Ночью, уткнувшись в подушку, дала волю слезам, выплеснула из себя горе, почти накрик причитала:

– Как же так?! Всю душу ему одному отдала, никого, кроме него в сердце не пустила! За что же он со мной так?! Что я ему сделала?! Ведь когда мне о любви говорил, в глаза мне глядел, не лгал он, нет, не лгал. Как же мог предать и меня, и детей? А эта девушка? Как ей после всего жить?! Ведь, наверняка, и ей в любви клялся, она ему поверила, поверила, что он станет ей и будущим детям опорой в жизни. И в этой ситуации всё и всех бросить, развернуться и уехать, охраняя свой покой, выбросив из сердца двух униженных женщин, думая уже о новых приключениях в своей жизни! Неужели человек, которого я любила, которым гордилась, отец наших детей – подлец?!

Сказала, и аж сердце от ужаса похолодело в груди. Вдруг чувствую, кто-то прикоснулся к плечу! Вскочила от страха, обернулась, вижу, нянюшка Наташа со свечой стоит и ласково на меня смотрит. Я от жалости её ещё пуще прежнего разрыдалась, кинулась ей на грудь, и остановиться не могу. Говорю что-то бессвязное, а она свечу на стол поставила, меня по голове гладит и тихо так успокаивает:

– Ничего, матушка, ничего, всё перемелется, мука будет. Когда мой Вася накануне свадьбы утонул, я тоже думала, кончился мой век. А вот ведь Господь силы дал, пережила беду. Деток твоих нянчила, пока гувернёры не понаехали, да и теперь с ними, когда надо вожусь. Всё отрада. Чую, вскорости опять понадоблюсь.

– Няня Наташа, так ведь тебя не бросали так немилосердно, не обманывал любимый и дорогой человек! Как после такого жить?!

– Милая моя, ты посмотри, сколько всего тебе Господь по милости своей дал: и детки здоровые и ладные растут, и свёкор уважает, и хозяйство большое твоего участия ждёт. Грех роптать. Ну, а жизнь она всегда печалями да радостями перемежается. Будешь горевать, всё рассыплется, в запустение придёт. Нельзя тебе руки-то опускать.

– А как же с мужем-то быть, ведь не выкинуть из сердца произошедшее, не забыть.