Чтение онлайн

На первом этаже магазина немецкие офицеры покупали подарки к Рождеству. Андре поклонился актрисе, с которой был давно знаком. Она рассматривала жакет, подбитый рыжеватым мехом гуанако [46] . Раньше Андре получал огромное удовольствие, прогуливаясь по своему магазину и общаясь с клиентами. Но с тех пор как его вотчина была захвачена этими вездесущими бошами, Фонтеруа торопливым шагом пересекал торговый зал, как будто у него не было ни единой свободной минуты. В этот раз он чувствовал себя особенно напряженным: Макс, кипевший от праведного гнева, мог взорваться в любую секунду.

Андре мечтал оказаться на свежем воздухе до того, как к нему подойдет кто-нибудь из продавщиц, которые завели неприятную привычку обращаться к хозяину, когда не могли понять, чего хочет клиент. Андре уже говорил им, что не желает использовать язык Гёте при столь удручающих обстоятельствах, но озабоченные девушки смотрели на него глазами, полными слез, и Фонтеруа был вынужден прибегать к своему немецкому.

Андре и Макс, выйдя на улицу, подняли воротники пальто, поправили шляпы и быстрым шагом двинулись по направлению к Опере.

Кто-то настойчиво колотил в дверь. Еще не вполне проснувшийся Александр взглянул на часы: половина шестого утра! Кто это может быть, чего они хотят? Хмурясь, мужчина поднялся с постели, набросил халат и, не найдя тапочки, так, босиком, и направился к входной двери.

— Они перебудят весь дом, — пробормотал он, сражаясь с запором.

Яркий свет, заливавший лестничную клетку, заставил мужчину часто заморгать. Только теперь он осознал, что на его лестничной площадке нет ни единой души, а шум раздается с четвертого этажа. Удивленный грек пересек площадку и отклонился назад, опираясь на перила, чтобы лучше видеть. Двое агентов полиции, в плащах и кепи, ломились в дверь соседей сверху.

— Откройте, полиция! — суровым тоном повторял один из них.

Александр услышал, что соседи, подчинившись требованиям представителей закона, открыли дверь.

— Либерман, Жозеф?

Хозяин квартиры кивнул.

— Следуйте за нами.

Несколькими минутами позже Александр увидел мертвенно-бледного Жозефа Либермана, спускавшегося по лестнице в сопровождении обоих полицейских. Эта группа миновала остолбеневшего Манокиса. Он часто обменивался незначительными фразами с портным, и сейчас был потрясен, увидев этого всегда чрезвычайно опрятного человека с темной утренней щетиной на щеках, со спутанными волосами. Бедняге даже не позволили как следует зашнуровать ботинки. На последней ступеньке Либерман, наступив на шнурок, споткнулся и был вынужден присесть на корточки у входа, чтобы завязать шнурки.

Все произошло так быстро, что в какой-то момент Александр подумал: уж не пригрезилась ли ему эта сцена? Меховщик вернулся в квартиру, устремился к окну, выходящему на улицу, и открыл ставни. Бледный рассвет 20 августа 1941 года с трудом высвечивал темные фасады зданий. Изумленный мужчина смотрел, как из соседних домов выводят других арестованных. Их заталкивали в автобус, стоявший в конце улицы, которую перегородили агенты французской полиции. Рядом, на тротуарах, стояли немецкие солдаты в круглых касках.

Александр внезапно вспомнил о госпоже Либерман и ее дочери. Он вновь кинулся на лестничную площадку, взлетел по ступеням и бросился к квартире портного, чтобы утешить родных несчастного.

— Они опять увозят евреев, прибывших из других стран, как тогда, в мае, — пролепетала Эстер Либерман, сжимая на груди полы халатика. Ее лицо опухло от слез. — Они сказали, что отвезут его в Дранси. Вы знаете, где это, месье Манокис?

Огорченный Александр отрицательно покачал головой. Женщина зарыдала с удвоенной силой. Маленькая девочка прижималась к ногам матери, засунув палец в рот.

— Послушайте, я сейчас приготовлю какое-нибудь горячее питье, — предложил Александр. — У меня еще остались запасы настоящего кофе. Никуда не уходите, я сейчас вернусь…

«Вот дурак! — упрекнул себя грек, направляясь в свою квартиру. — Куда, по-твоему, может уйти эта несчастная женщина?»

Он лихорадочно натянул ботинки, порылся в ящиках и нашел драгоценные кофейные зерна, хранившиеся в керамическом горшочке.

Через час, когда молодая женщина немного воспрянула духом, Манокис вернулся к себе.

В начале весны несколько тысяч евреев, родившихся не во Франции, были вызваны в префектуру. Их вывозили в лагеря, расположенные в Луаре. Однако Александр впервые оказался свидетелем жестокой и гнусной облавы.

Французские полицейские при поддержке подразделений оккупантов врывались на заре в дома людей, которые не совершили никакого преступления и даже правонарушения. Александр никак не мог забыть искаженное лицо Эстер Либерман, растерянный взгляд ее дочери. Он вспомнил о своих многочисленных коллегах, которых, начиная с октября, коснулись отвратительные мероприятия, направленные против евреев.

Весь квартал пестрел желтыми листами бумаги, на которых было написано «J"udisches Gesch"aft» — «Еврейское предприятие»; они, как сорняки, заполонили округу сразу после начала оккупации. Немецкие постановления обсуждали на лестничных клетках, в бистро, у входов в магазины. И хотя тревога сжимала сердце, люди продолжали верить французскому государству.

Позднее, в то же утро, Александр тщательно пережевывал сероватый хлеб, стараясь не уронить ни единой крошки, и рассеянно листал газету «Le Matin» [47] . Статьи подвергали цензуре, и они почти не представляли интереса. Когда прозвучал звонок, мужчина вздрогнул, как будто совершал преступление.

Открыв дверь, он обнаружил свою служащую Сару в сопровождении худого молодого человека, кусающего губы.

— Прошу прощения за беспокойство, месье, — сказала девушка и с мольбой взглянула на меховщика. — Могла бы я поговорить с вами?

— Разумеется, входите, прошу вас.

Александр закрыл дверь, и все они прошли в мастерскую.

— Я хочу представить вам, месье, моего брата Симона. Месье, не мог бы он сегодня переночевать у вас дома? — На глазах у Сары выступили слезы. — Мы ужасно боимся, вы понимаете… Сегодня утром они арестовали моего отца, а вот Симон… Случилось чудо, он провел ночь у друзей, так как не успел на последний поезд метро. Но моя мама и я, мы уверены, что они станут его искать, ведь он тоже в списке. Мы не знаем, к кому обратиться, и тогда я подумала о вас…

Сара, похоже, была в предобморочном состоянии. Эта девушка работала у Александра уже два года. Она попала к нему совершенно случайно, когда Манокис только-только перебрался на улицу Тревиз. Ее дядя был скорняком, но семья с трудом сводила концы с концами. Заработок Сары стал хорошим подспорьем для семьи. Александр был покорен ее живостью и непосредственностью. Жизнерадостная юная швея обладала пальцами волшебницы и никогда не отказывалась от работы.

Когда большая часть клиенток оставила столицу, Александр опасался худшего, но совершенно неожиданно у него появилась другая, малоизвестная и более шумная клиентура, у которой не было никаких проблем с деньгами. Когда одна из таких женщин с обесцвеченными волосами и ярко накрашенными губами впервые предстала перед Манокисом и, ничтоже сумняшеся, вытащила из сумки пачку банкнот, мастер не знал, как реагировать. Должен ли он был пересчитать купюры, как делал это в банке, или же попросить сделать это клиентку? Проходили недели, а его блокнот для заказов постоянно пополнялся новыми записями. Из-за тяжелого экономического положения в распоряжении скорняка имелись в основном шкурки кроликов, и ему требовалось все его воображение, чтобы создавать эскизы пальто, которые бы не походили одно на другое. Он молился и скрещивал пальцы, чтобы к нему не слишком часто являлись клиенты, приносящие с собой изысканные меха, по всей видимости купленные на черном рынке. Работая с такой пушниной, меховщик нервничал.