Чтение онлайн

Она поворачивается, но не смотрит на меня. Уставилась в землю, шею вытянула вперед, такое впечатление, словно слова исходят из ее лба.

— Ой, ну само собой, ты сам во всем разберешься. Готова поспорить, ты устроился на эту работу, потому что считаешь, что легко с ней справишься, не так ли? Что ж, могу тебя сразу сказать — ничерта подобного. Мы работаем по восемь часов в день, а то и дольше, без перерывов. Мы все время на ногах, постоянно в движении. Если тебе нужна работенка, где можно целыми днями бездельничать, то ты ошибся дверью, парень. Мы здесь вкалываем по полной. Большинство новичков и недели не выдерживают. Ты правда считаешь, что работал в таких кофешопах как наш?

Она уставилась на меня своим лбом, руки засунула в карманы и сглотнула. Не совсем понимаю, что у нее за акцент — южанский, но несколько отличается от акцента Сью Эллен. У Элайны южная тягучесть смешивается со звонкостью жителей Среднего Запада.

По крайней мере, у ее лба.

— Нет, извини, я совсем не это имел в виду, — я заикаюсь как идиот, изо всех сил стараясь удержать на лице улыбку.

Черт, пора бы привыкнуть, что любой бесправный человек, получивший наконец должность с мало-мальской властью, относится в своей работе чересчур серьезно. Мне остается только сделать все возможное, чтобы она почувствовала собственную важность — незаменимость, понимаете — а именно изобразить будто я ее боюсь и уважаю. Разумеется, я не сомневаюсь, что справлюсь с этой задачей. Я говорю людям то, что они хотят услышать, начиная с четырех лет. Для меня это так же естественно и легко как дышать. Я могу есть дерьмо и сосать члены, достигнув небывалых высот на этом поприще.

— Ладно, ясно, — требовательно произносит ее лоб, — а что же ты тогда имел в виду?

Следуя ее примеру, я тоже прячу руки в карманы.

— Я просто пытался сказать, — говорю я ей, — что хочу облегчить тебе работу, насколько смогу. Я работал в нескольких кофешопах и помню, как это раздражает — когда за каждым твоим шагом следит новичок. Поэтому ты мне сразу дай знать, если начну тебе мешать. Но прямо сейчас я буду делать все, что ты скажешь, как скажешь, без проблем.

Она наконец-то немного поднимает голову, и теперь я впервые вижу, что у нее зеленые глаза, разительно контрастирующие с загорелой кожей и короткими темными волосами.

— Ладно, договорились, — говорит она, машинально поднимая руку и теребя маленькую сережку в верхнем хряще ее левого уха. — Тогда покончим с этой вводной хренью. Нам нужно приготовить сэндвичи к обеду. Пошли.

Я прохожу следом за ней за стойку, а оттуда — в тесную, пропитанную потом, вонючую кухоньку. Она достает двадцать пять багетов из двухстворчатого огромного холодильника из нержавеющей стали. Мне велят разрезать каждый из багетов вдоль. Начнем с этого.

Время тянется безумно медленно. Рафи и Элайна не позволяют мне делать кофе или заканчивать какие-либо из блюд, так что я застрял на кухне, отмывая каждый ее уголок — создается впечатление, что тут этим не занимались лет пять. Я уже нашел столько дохлых тараканов и крысиного дерьма, сколько за всю жизнь не видел. Я, блин, с трудом борюсь с тошнотой — и это я, паренек, который жрал из мусорок, чтобы выжить.

Остальная часть этого заведения выглядит достаточно приятно — много свободного пространства и света, высокие потолки и бетонные полы. Думаю, что изначально здесь был старый амбар или что-то вроде того. По стенам развешены кривые, но душевные студенческие рисунки, а в углу сооружена сцена, предназначенная для вечеров свободного микрофона и выступлений музыкальных групп по выходным. В кофешопе пропагандируется использование натуральных продуктов и справедливые цены на кофе. Здесь даже есть веганская выпечка и десерты. Среди посетителей, в основном, ребята из колледжа — хипстеры в зауженных джинсах, оставляющие снаружи свои велосипеды. Кроме того, среди местного контингента встречаются пожилые люди - женщины с длинными, седыми волосами, в мешковатых, бесформенных нарядах, мужчины с хвостиками, в сандалиях, которые выглядят так, словно приземлились в Чарльстоне по ошибке, по пути в Беркли или Сан-Франциско — словно Колумбы, нашедшие Багамские острова вместо пути в Азию.

Разумеется, иногда сюда забредают и типичные южане, смущенно разглядывающие меню. Был даже один пузатый, гладко выбритый, рыхловатый мужик с заметным, выразительным южным акцентом, который отвесил оплеуху своему сыну из-за того, что тот баловался в очереди. Когда я спросил Элайну можем ли мы отказаться обслуживать посетителя, она только скривила лицо и велела мне валить обратно на кухню, отскребать посуду в мойке за огромным холодильником.

Но в конце концов, на часах восемь. Элайна объясняет мне кое-что насчет процедуры закрытия, а потом велит собрать весь мусор и отнести его в мусорный контейнер. Я яростно сражаюсь с черными вонючими пластиковыми мешками, мокрыми из-за остатков кофе и других напитков, и вынужден практически волочь их за собой по земле, когда открываю дверь эвакуационного выхода. Солнце почти село, но на улице по-прежнему пиздец, как жарко, и с меня струями льется пот, стекая на плавящийся асфальт. Я внезапно вспоминаю, что Сью Эллен сегодня пробудет на занятиях до десяти тридцати, так что даже разобравшись с делами здесь, я все равно буду один.

Мусор с грохотом ударяется о стенки контейнера, и я подпрыгиваю, хотя и должен был ожидать шума. Воздух режет легкие, во рту металлический привкус. Если бы я мог сейчас заорать, то заорал бы.

Но на деле я просто хрипло шепчу себе под нос:

— Блять, Ник, блять. Это твоя жизнь. Это твоя гребаная жизнь.

Глава двадцатая

Весь мир — это работа. Либо я работаю, либо ощущаю усталость после работы, либо пребываю в ужасе от перспективы возвращения к работе. Сегодня я в шестой раз приду к моменту открытия кафе, хотя мне не платят сверхурочные. Честно говоря, тут я сам виноват. Босс загнал меня в угол, спросив, смогу ли я прийти сегодня и я, конечно же, согласился, потому что отказываться не умею. Особенно когда «чист».

Поэтому я просыпаюсь от трезвона будильника и спешу поскорее его вырубить, чтобы хотя бы Сью Эллен смогла поспать подольше. Мы живем вместе всего-то месяц, но практически не видим друг друга из-за моей работы, ее работы и ее занятий. К тому же, даже если она дома, то постоянно сидит перед телевизором, так что она скорее существует в мире телешоу Today, Топ-модель по-американски, Голливудские холмы, E! Новости, Реабилитация знаменитостей с доктором Дрю и Сплетниц, нежели в одном со мной. Клянусь, эти персоны из телешоу кажутся более реальными, чем сама реальность. И когда она не следит за чужими жизнями по телевизору, то читает о них в интернет-таблоидах — Gawker, TMZ, блог Переса Хилтона — переходя с одного сайта на другой. Иногда она совмещает оба этих занятия, пребывает одновременно и в Интернете и в мире ТВ, взгляд бегает туда-сюда.

По правде говоря, в данный момент мы больше похожи на соседей по квартире, чем на парочку. Но я не могу винить ее за желание сбежать отсюда.

Наше существование мучительно: жизнь обеими руками схватила меня за горло — понемногу усиливает хватку — ломает кости, уничтожает вены и сухожилия. Хотел бы я, чтобы телевидение и мне помогло совершить побег, как помогает многим людям. Хотел бы увлечься мирами с простыми сюжетами и недвусмысленной моралью. Хотел бы ощущать дружескую поддержку от этих личностей с экрана и потворствовать своим потребительским фантазиям, глядя на рекламные ролики с роскошными автомобилями и распродажами электроники. Я так отчаянно желаю раствориться во всем этом, последовав примеру других людей. Желаю, чтобы этого мне было достаточно. Но меня ТВ-передачи только расстраивают и вгоняют в депрессию. Когда я смотрю их, то лишь яснее понимаю, настолько пусто и бессмысленно мое существование.

Когда я употреблял наркотики, то не смотрел телевизор; я был звездой своего собственного охуительного реалити-шоу. Каждый день был потрясающим — в стиле фильмов Дэвида Линча. В стиле Лоуренса Аравийского, Доктора Живаго или, по крайней мере, их гребаных адаптаций, подогнанных под реалии двадцать первого века.

Бежать по улицам, вламываться в здания, встречаться с чокнутыми дилерами, заниматься ебанутым сексом, воровать, промышлять мошенничеством ради денег, балансировать на грани между жизнью и смертью, безумием и величием. В те времена мне было не до ТВ.

А теперь я гнию прямо перед ним — парализованный — слишком испуганный, чтобы заниматься своей гребаной жизнью. Потому что, положа руку на сердце, что в этой жизни есть хорошего? Бессмысленная работа? Еда на вынос, которую жую в компании Сью Эллен?

Я слишком вымотан, чтобы заниматься писательством. Слишком осторожничаю, чтобы не дай Бог не расстаться со своей «трезвостью» и посему не способен ничем заниматься. Бля, ну вот и скажите мне, ребята, что это за жизнь такая? Разве оно того стоит? Я всегда говорил, что лучше продержусь меньше, но на наркоте, чем проживу долгую жизнь, будучи несчастен. Похоже, в Safe Passage Center я начал верить, что смогу вести полноценную жизнь, оставаясь «чистым», но теперь знаю, что это была просто еще одна ложь, скармливаемая в рехабах. Ну конечно, в безопасном, маленьком утопичном мирке, устроенном ими в реабилитационном центре, все могут быть позитивными, дружелюбными и воодушевленными. Но не в реальном, блять, мире, где мы вынуждены работать по восемь часов подряд и не можем ни с кем наладить отношений — в мире, где ребята моего возраста каждую ночь уходят бухать, а я сижу дома и смотрю второй сезон «Вкуса любви». Оно просто того не стоит, чуваки. Это ничего не стоит.