Чтение онлайн

В смысле, когда я был тут в последний раз, то ел из мусорных баков и вламывался в чужие дома. А теперь у меня номер в шикарном отеле на Юнион-сквер, и в этот номер я могу заказать все, что угодно, а люди из обслуживающего персонала называют меня «сэром» и «мистером». Но еще более безумно то, что мне не приходится жить в отеле, потому что мой отец, мачеха и младшие брат с сестрой решили, что они готовы разрешить мне остановиться в их доме.

Это самое большое чудо из всех. Было время, когда я думал, что никогда больше не увижу никого из них и ноги моей не будет рядом с их домом.

Так что да, во многом возвращение сюда — это триумф.

Но по какой-то причине я все равно не чувствую себя триумфатором. Находясь здесь, я ощущаю себя так, словно мне снова и снова напоминают обо всех тех мучениях, которым я подверг членов семьи. В каждом углу этого дома затаились призраки. От воспоминаний бросает в дрожь. И я знаю, что несмотря на то, что они улыбаются мне и говорят, что все в порядке, на самом деле они никогда не смогут простить меня.

Как это возможно?

У моих брата с сестрой было абсолютно идеальное спокойное детство. Их родители остались вместе. Не было ни скандалов, ни унижений, никаких сексуальных девиаций, ничего подобного.

Что бы они ни делали, кем бы ни были, их все равно любили, поддерживали и одобряли.

Атмосфера абсолютного безмятежного счастья — и так бы все оно и осталось, если бы не я.

Я превратил их жизни в кошмар, отнял у них родителей и лишил их того детства, которое они должны были прожить.

Тем не менее, не похоже, что это их каким-то образом испортило. Они определенно в полном порядке. Они оба выросли замечательными, добрыми, впечатлительными и потрясающими, и я не могу ими не гордиться, будучи здесь. Мы вместе играем на музыкальных инструментах, рисуем и ездим на пляж вместе с их собакой, Чарльзом Уоллесом, глядя на которого я еще сильнее скучаю по Талуле. Они рассказывают мне про их школу, друзей и про их собственное чувство отчуждения и неуверенности в себя. Они прекрасные и искренние, я очень рад, что снова могу с ними общаться, несмотря на то, что меня до сих пор мучает чувство вины.

И, не знаю, находясь здесь я начинаю надеяться, что может не совершил ничего непоправимого. В конце концов, я ведь здесь, верно? Лежу, свернувшись клубком, на крошечной кровати моей сестры, разглядываю рисунки, картинки и вырезки из журналов, приклеенные к стене.

Раннее утро — мой последний день здесь — светло-серый, до странности яркий свет, проникает через решетчатое окно.

Будильник в моем телефоне звенит во второй раз, и я заставляю себя встать, ухватившись руками за деревянный комод, заваленный маленькими статуэтками, камешками, засохшими цветами и тряпичными куколками, которых моя сестра сделала сама.

Я успокаиваю себя.

Руки и ноги ноют от сильной, тяжелой печали, буквально пригвоздившей меня к полу.

Я не хочу уезжать.

Я хочу быть частью этого.

Я хочу принадлежать этому миру.

Хочу быть настоящим братом для своих братика и сестрички.

Хочу быть того же возраста, что они.

Не хочу возвращаться обратно в свою жизнь.

Хочу остаться тут.

Но не могу.

Никогда не мог.

Меня всегда тянуло куда-то еще и этого уже не изменить, так что к черту все, верно? Я одеваюсь и выхожу из комнаты, ступая на теплый бетонный пол. Делаю себе кофе и тост с джемом и маслом.

Ничего из этого не имеет значения.

Я в порядке.

Все будет нормально.

Я напоминаю себе, что в холодильнике в Чарльстоне у меня припрятано восемь граммов неплохой травки, не густо, но хоть что-то. На травку-то я всегда могу рассчитывать, она меня ни разу не подводила.

Так что, я быстренько выпиваю свой кофе.

Такси, оплаченное издательством, которое должно отвезти меня в аэропорт, уже ждет снаружи, и я чувствую себя паршиво, но стараюсь держаться.

Съедаю свой тост и иду собирать вещи, в данный момент стараясь ни о чем вообще не думать.

Прижимаю ладонь к холодному окну. Не ощущаю ничего кроме холода.

Больше ничего не осталось.

Беру свою сумку и забрасываю ее на плечо.

Теперь я готов к отъезду.

Но тут я слышу, как скрипит дверь родительской спальни, и моя сестренка тихо поднимается вверх по лестнице, а за ней идет мой отец.

Она пристально смотрит на меня, стараясь ничего не упустить из виду. Я обнимаю ее и она обнимает меня в ответ.

— Было очень приятно с тобой повидаться, — говорю я ей.

Она издает тихий звук, похожий на смешок и кивает. Снова обнимает меня.

А потом отец прощается со мной и солнце начинает проглядывать сквозь тучи на сером небе, пока я запихиваю свой багаж в машину.

Я все еще не чувствую ничего, кроме холода. И здесь так тихо. Машина катит по извилистым, запутанным тропкам, мир безмолвствует.

Прошедший месяц был насыщенным и безумным. Но теперь меня окружает тишина. Если бы не Талула и не те восемь граммов, ожидающие меня, то, черт, я бы мог просто попросить водителя остановиться в Тендерлойне и никогда уже не вернуться. В этом смысле Сан-Франциско кажется самым комфортным местом. Это единственный город в стране, где ты можешь получить любые наркотики спустя десять минут с момента начала поисков. Не знаю почему, но думая об этом, я чувствую себя как дома.

Как бы то ни было, это не важно. Я не прошу водителя затормозить там. Я отправляюсь в аэропорт, сдаю багаж, прохожу проверку и бла-бла-бла — кладу ноутбук в корзинку, снимаю туфли, старательно демонстрирую охраннику свой гребаный посадочный талон. Процедура везде одинакова. Везде одно и то же.

Я брожу по выцветшему ковру, пока не добираюсь до нужного мне выхода. Посадка на самолет до Атланты, моего пересадочного города, начнется примерно через двадцать минут. Я захожу в магазинчик и покупаю там ароматизированный фруктовый напиток, а потом возвращаюсь назад — ложусь прямо на пол рядом с огромным окном с толстым стеклом, откуда открывается вид на посадочную полосу. Закрываю глаза и вроде бы ненадолго задремываю.

Не знаю, сколько времени проходит. Кажется, что я лежу тут довольно долго. Может, даже действительно засыпаю в какой-то момент. Но потом что-то меня вдруг будит, и когда я открываю глаза, то вижу девушку, которая уставилась прямо на меня. Я сажусь, пытаясь понять, что она из себя представляет. Похоже, что она примерно одного со мной возраста, с черными волосами, подстриженными лесенкой. Она невысокая, с острыми, угловатыми чертами лица и ярко-голубыми глазами. Из одежды на ней только простенькое хлопковое черное платье с небольшим вырезом, открывающим вид на ее загорелые ноги и обгоревшие плечи.

— Привет! — говорит она, смеясь, и в ее голосе слышится безрассудство.

— Привет, — отвечаю я, отчасти смущенный и растерянный.

Она наклоняется ближе, все еще улыбаясь, и ее глаза сияют еще ярче в свете флуоресцентных ламп под потолком.

— Извини, — говорит она, хихикая, — мне нужно поговорить с тобой, не знаю почему.

— Эм, — произношу я, садясь прямее, — ладно.

В ней есть нечто прекрасное — что-то от феи, которая может раствориться в воздухе в любой момент.