Чтение онлайн

– Поехали.

Мой приятель даже не поглядывает в сторону настенных часов. Он такой же ненормальный, как я.

К финским маркам российская столица относится с пренебрежением (курица не птица - Финляндия не заграница)? С трудом отыскался на Тверской единственный обменник, где мои деньги узаконились и вручена была взамен пачка непривычных рублей. Принимал их дрожащей рукой, успел домерзнуть до температуры, требующейся от покойника при въезде в морг.

Напрасно-безнадежно шарил глазами по небу, рассчитывая обнаружить, если не признак, то хоть бы намек самый замудреный на изменение погоды. Выяснилось позже, что такого остервенелого холода за последние сто пятьдесят лет в Москве не наблюдалось. Как в ту первую неделю мая...

Центр города преобразился и оевропеился, не отрекаясь однако от своего полуазиатского происхождения и русскости с православной доверчивостью.

В сквере нашлась скамеечка, которую пронзил насквозь солнечный луч, припечатал и в таком положении удерживал. Я утянул приятеля туда. Обман, конечно. Вместо тепла - жмурки одни.

– Откровенно и честно говорю - дайте на бутылку пива!

Пенсионер. Обвислые паруса щек свидетельствуют о наступлении полного штиля в его жизни. Пивко или винцо по случаю. Одежонка куплена давно. До Горбачева.

В тридцать три года ни с того ни с сего меня стала смешить жизнь. Перестал воспринимать ее всерьез. Развелся, поувольнялся отовсюду, знакомства пообрывал... С облегчением продавал из дому все, на что находились охотники, а деньги пропивал с малознакомыми собутыльниками арестантской внешности. Вещи потеряли для меня всякий смысл.

Ранний неопохмеленный палец тыкался упрямо в кассетник:"Ах, все не так, все не так, все не так, как надо...", - хрипел Высоцкий...

Забулдыга Игорь не в состоянии был дотащиться до своей комнаты в общей квартире. Дистанция не сумасшедшая - один квартал, но для него неподъемная. Что он, гад, притворялся - установилось потом.

Я продал немецкий столовый сервиз на двенадцать персон, и покупатель попался совестливый - заплатил почти честную цену. По такому случаю отвел забулдыгу в ближайший (через сквер) обувной магазин и купил ему самые простые туфли. Но они не протекали в отличие от тех, что хлюпали на его ногах. А была осень и уже в той стадии беременности, когда в любой момент готова была разродиться первым снегом.

Потом купили армянского коньяку. В душе еще не иссякло тяжное влечение к изящному и благородному...

Через два дня опять перешли на бормотуху, а наутро третьего проснулся и осознал с усмешкой, что Игоря нет... Что нет немецкого же кофейного сервиза, не успевшего еще выпорхнуть из моих беззаботных рук; нет фарфоровой вазы, подаренной сослуживцами на тридцатилетие; нет шестнадцатитомника Горького, о котором не пожалел с самого начала и нет четырех томов Байрона (что резануло сильно).

В углу стояли, жадно открыв рты, оставленные Игорем, отслужившие свое башмаки...

Я вышел в утреннюю ноябрьскую неприютность. Ветер прибирал прическу вместо парикмахера и не пытался прощупывать карманы. Бесполезно.

– Откровенно и честно говорю - дайте на бутылку пива!
– обратился к прохожему.

– Возьми, батя, - протянул десятку.

– Да куда? Это много!

– Бери, бери...

В блокноте страничка записей, сделанная до поездки. Не план - памятка. План бы лучше, но для этого нужно быть предсказуемым и уметь помещаться в схему.

В Медведково живет (двадцать первый год уж!) старинный мой и любимый приятель. Иногда, помолчав дружески с полчаса (не тяготясь, значит, присутствием другого) заговаривали одновременно с одних слов и об одном же. Помню ресторан "Будапешт", банкетный зал, за отмеренным столом высчитанное количество гостей (не деревенская свадьба и не грузинская), натянутое лицо друга, наивную улыбку невесты и штучно-торжественный голос диктора Центрального телевидения Балашова:"А теперь слово предоставляется лучшему другу жениха - Валерию, специально прибывшему из Риги, чтоб поздравить молодых".

Удивлялся: как возможно бросить родную Ригу? Представить не мог. Но действительность переломилась пополам, столетние деревья повылетали с корнями. Что я посреди этой бури?

Позвоню ему непременно. Не уверен, что свидимся... Но позвоню непременно.

Короткая вот жизнь. А все равно - сколько всего успевает набраться-накопиться! И лишнего не выбросить. Нет его, лишнего, на самом деле... Вот всплывает что-то до ужаса нестерпимое, улика постыдная, доказательство хладнокровное и не сентиментальное... Лишнее? Хорошо бы, если б... Может и хорошо... Но не лишнее все это и неспроста.

Друг мой долго и тяжело (мучительно, иногда) шел к своей истине. Начав лет тридцать тому назад с дыхательных упражнений йоги, он прибрел в конце концов в русский православный храм с золотоносным сиянием икон, смирным церковным хором и обещанием вечной жизни.

Со мной не так, но спокойно и безъяростно. У меня нет претензий к верующим. Странно, что попадаются верующие (не впервой) с претензией ко мне.

Но я позвоню... Завтра.

А сегодня мы стоим возле дверей, ведущих из виртуального мира в реальный (у папы Карло было наоборот).

В квартире безостановочное движение, от которого в разные стороны расходятся плавные импульсы добра. Пятеро детей и собака. Не маленькая. От собаки идут те же импульсы, что и от остальных членов семейства.

Клянусь! Я уловил эти импульсы еще в Хельсинки...

В центр стола ставится горячая картошка с мясом, две стройные бутылки водки вытягиваются пока строго, как часовые. Знаем мы таких часовых... Им только доверься...

Мы с Сергеем не говорим много слов. Сотня писем эскадроном промчалась уже по виртуальным полям и равнинам. Теперь неспешно и вкусно пьем водку, смотрим в глаза друг другу и я думаю о том, что не в меру сентиментален. А она есть мера?

Сергей пишет увлекательные детективы и фантастику. Но мечтает об ином. Не могу, не имею права сказать больше - чужая тайна...

К ночи оказываемся в квартире на Бабушкинской. Пригодилась... Хмель не убойный, потому обнаруживаем пучеглазого (не с голодухи ли?) черного кота.

– Тебе же доверили кормежку животного оказывается, - говорит Вячеслав, заглядывая в бумажку-инструкцию, занимающую красноречивое положение на журнальном столике.

И я вспоминаю: верно, про кота говорили.

Москва проверяет на выносливость, испытывает на физическую силу и на пригодность сопротивляться внешним обстоятельствам. Герой Джека Лондона, размякший от сытой жизни ничего не смог поделать с парнем, вызвавшемся посостязаться "на руках". Уязвленный, бросил все и сбежал на Клондайк. За силой.

Метро. Перед входом глаза нищих, напоминающих локационные устойства. Сорок минут под землей. С каким-то до нелепости размеренным интервалом через вагон проходят попрошайки. Колоритность некоторых не нуждается в дополнительных согласованиях. Заходит в литературное произведение без пригласительного по одной внешности. Статный мужчина лет сорока. Статность в прямой спине. Живая каштановая крона на голове. Черный костюм заношен до свечения, усиливает трагизм ситуации. Трагизм в том, что этот господин, артистичный и художественный, как будто слеп или близок к слепоте. В поводырях девочка лет семи. На ее груди картонная табличка:"Помогите, люди добрые, собрать денег отцу на операцию". Вагон неустойчив, подергивается, девочка удерживает равновесие, сбивается с шага, хрупкие плечики помнят и продолжают заботиться об узких вытянутых (как на полотнах Модильяни) ладонях, срывающихся иногда и вскарабкивающихся тут же обратно, на плечики.