Чтение онлайн

В школе, чтобы не получить двойки за диктант, я заметал следы: я исковеркал свой почерк, чтобы трудно было понять где у меня «и», а где «е», где «а», где «о». Правописание гласных (кажется безударных) было самым трудным для меня. За сочинение я обычно получал двойку в числителе – за грамотность, и 4–5 в знаменателе – за содержание. В школу я ходить не любил. За окнами была очень интересная жизнь: футбол, хоккей, баскетбол, езда на велосипеде, вскакивание и спрыгивание с подножек трамвая на сильном ходу, да мало ли что еще, – очень и очень многое. Все годы с 4-го по 10-ый класс я был мальчиком, которого любили ребята (правда, не все) и не любили учителя (за очень редким исключением).

Лейтмотивом всей моей школьной жизни, вплоть до 10-го класса, были мои отношения с классным руководителем – учительницей немецкого языка Фаиной Яковлевной Гербер. Ее дочь Алла Гербер сейчас известный правозащитник и штатная демократка. Но с Фаиной Яковлевной отношения у меня не сложились. Она и сейчас иногда сниться мне в страшных снах, но не так часто, как в школьные годы. Не знаю, почему она невзлюбила меня. Правда, любила она только хороших мальчиков – отличников, дисциплинированных. Их было в классе человек пять-шесть, и большинство из них дружили со мной, не обращая внимания на нелюбовь ко мне классного руководителя. Может, это была ее ревность к любви отличников ко мне. Учительница настойчиво советовала этим мальчикам не дружить со мной и то же самое говорила их мамам, предупреждала родителей, что я порчу их детей. Самое интересное, что мамы ребят ко мне тоже очень хорошо относились. В нашем доме на первом этаже жил Вадик Кузьмин, абсолютный отличник, который потом стал доктором наук, профессором, известным ученым в области электроники, но, к сожалению, рано ушел из жизни. Жил он со своей мамой, известной учительницей словесности, которая работала в другой школе. Мы дружили втроем. Она хорошо знала мой грех с русским языком, знала мои эвакуационные перипетии и пыталась поднять мою грамотность. Эта женщина занималась со мной бесплатно, на общественных началах. Может, это был для нее профессиональный эксперимент? Но ничего у нее со мной не получилось.

В школе мне нравились практически все предметы, кроме русского языка, просто потому что у меня с ним ничего не получалось. Особенно интересна была мне история, литература, хотя больше не школьная, а зарубежная переводная, которой в школьной программе не было, мне нравились физика и математика, но не геометрия, а алгебра. К химии, как это не удивительно, я был равнодушен в школе. А после школы вот уже более пятидесяти лет занимаюсь в основном ею, ею кормлюсь, ее изучаю, преподаю и очень люблю.

В нашей школе химию преподавал Семен Иванович. Редкий случай: школьный учитель – мужчина, но это был безвольный, опустившийся пожилой человек. Мальчишки над ним издевались. Он жил при школе, семьи у него не было, ходил он в каких-то опорках. Кавардак на его уроках творился несусветный. Никто не сидел на своих местах, ходили по партам, дрались, играли во всякие игры, доходило до того, что особо злобствующие мальчишки курили на уроке, писали в чернильницы непроливайки, потом бросали в чернильницы карбид, и из них выползала синяя пена. А Семен Иванович сидел и с полуидиотской улыбкой о чем-то тихо мечтал. Какая это была химия?

Зато по физике и по истории были довольно молодые, тридцати-, тридцатипятилетние красивые учительницы. Я смотрел на них, млел и, конечно, очень хотел им понравиться. А чем я мог понравиться? – только хорошими, умными ответами. Когда историчка, которая, в отличие от официальной советской истории, нравилась мне особенно, за хороший ответ трепала мою буйную шевелюру, то я был близок к оргазму, и не к фигуральному, а к натуральному. Чтобы закончить воспоминания о половом влечении к училкам, отмечу мою неразделенную любовь к совсем юной учительнице английского языка. Это произошло в конце 10 класса. А точнее, на выпускном вечере, на котором я первый раз в жизни напился. Напился и начал приставать к юной англичанке. На самом деле, она не была англичанка, а наша советская, но преподавала английский в параллельном классе. А я изучал ненавистный мне немецко-фашистский у еврейки Фаины Яковлевны Гербер. Наверное, ей в пику, я положил глаз на русскую англичанку. Я не очень хорошо помню, в чем состояли мои ухаживания за ней на выпускном вечере, – об этом на следующий день мне со скабрезными шутками и прибаутками рассказали мои одноклассники. Я же закончил свой выпускной вечер в актовом зале соседней женской школы им. Некрасова, куда нас пустили на танцы, – под роялем. Я демонстративно улегся там и уснул. Но проспал там немного, – пока знаменитая во всем районе директриса этой школы не организовала вынос моего тела в пришкольный скверик. Там я проспался и отправился домой к мамочке.

Несколько слов надо сказать о моем костюме на выпускном вечере. Правильнее сказать, что костюма у меня никакого не было. Но за несколько лет до моего выпускного вечера папа был в командировке в Корее и привез оттуда несколько пар белых полотняных брюк, про которые Остап Бендер вдохновенно говорил в связи с мулатами в Рио-де-Жанейро. Я решил, что пойти на выпускной вечер в белых полотняных брюках будет в самый раз, как сейчас говорят, «круто». Вот в этих белых брюках я и напился, отчего они быстро стали не очень белыми, и в таком виде, отвергнутый англичанкой, я приплелся в женскую школу имени Некрасова.

Но до выпускного вечера в 1950 году были еще долгие годы с четвертого по десятый класс. И о каких-то запомнившихся ситуациях и историях можно попытаться рассказать. Пожалуй, отмечу линию добытчика и авантюриста.

Москва 1943–1944 года – голодная, холодная. А растущий молодой организм требует подпитки, в топку необходимо что-то подбрасывать. Дома у нас мало что было. Мой суперчестный папа был чиновником среднего уровня, и что-то ему полагалось по штату: не очень много, но кое-что. Его коллеги добирали, как могли, на своем рабочем месте, но только не отец – надо было его знать. Он ничего не накопил за всю свою жизнь. Ему надо было кормить никогда не работавшую маму и двух оболтусов. Домашний быт у нас был сверхскромный: матрас стоял на кирпичах, приличной посуды не было, очень симпатичная мама одета была черт знает во что, да и мы с братом не лучше.

В Москве в те годы зимой улицы от снега не чистили, и снег укатывался до состояния катка машинами и пешеходами. Мы, мальчишки, зимой ходили в валенках, или с галошами, или подбитыми снизу плотной кожей, или резинкой. Особый шик было иметь элитные валенки-бурки из тонкого красивого войлока, на кожаной подметке. Такие бурки были у больших начальников или торговых работников. К валенкам мы веревками прикручивали оставшиеся с довоенного времени коньки, пользуясь специальной технологией с использованием деревянных палочек. Коньки были «снегурочки», «английский спорт», «гаги», «норвежки», а иногда и самодельные деревянные. В них мы и катили по укатанным улицам.

Но нам, мальчишкам, нужны были скорости, ведь, какой же русский (мальчишка) не любит быстрой езды? Из жесткой проволоки мы делали крюк-хваталку, у которого с одной стороны был крючок, а с другой стороны – круглая ручка. Вот и готов инструмент для быстрой езды. Если мимо проезжал грузовик с открытой платформой и бортами с трех сторон, то, разогнавшись, при своей максимальной скорости и минимальной скорости грузовика, можно было зацепиться крючком за задний борт катиться дальше со скоростью грузовика. Забавы эти были опасные: встречный транспорт, задний транспорт, злой водитель, необходимость когда-то отцепиться и при этом устоять на ногах. Нужны были ловкость, смелость, быстрая реакция. Самым верхом этого экстрима (мы этого слова тогда не знали) было вот что: прицепившись крюком к заднему борту, улучить момент и, рывком бросив крюк, ухватиться руками за борт, подтянуться, перекинуться через борт и плюхнуться на дно платформы грузовика. А если повезет, и там окажется что-то ценное, лучше всего, жратва, – скинуть ящик, тюк или мешок за борт и самому спрыгнуть с грузовика. Да, это был цирковой номер, и в результате него иногда появлялись ценные трофеи.

Была голодная зима 1944 года. Бывали у нас тогда и другие способы приобщиться к сладкой жизни, в буквальном смысле слова. В магазинах по карточкам в это военное время можно было получить только что-то одно на выбор: сахар или шоколад, и то в очень ограниченном количестве. Карточки были разных видов, от вида карточки зависели ее возможности. Карточки были иждивенческие, для жен, родителей и детей, для рабочих и для служащих. В народе имела хождение соответствующая классификация: иждивенцы – изможденцы, рабочие – коекакеры, служащие —… (забыл).

Если не ошибаюсь, в конце войны или сразу после ее окончания открылись так называемые «коммерческие» магазины, где за большие деньги можно было без ограничений купить любые продукты: фрукты, овощи, колбасы, сыры, икру, водку, вино и т. д. Зарплата рабочего или служащего не позволяла делать покупки в коммерческих магазинах. А витрины их были так хороши: за окнами магазина было все, чего так желал молодой организм. Вот бы мне сейчас такой организм взамен того, который есть, уже немолодого и не растущего. Такой коммерческий магазин был на Кировской, недалеко от нашего дома, в бывшем доме «Чаеуправления», стилизованном под Китай магазине «Чай и кофе», что напротив Главпочтамта.