Чтение онлайн

– Выпить хочешь?

– Твое старое бренди сейчас будет очень по делу, – ответила она.

Он подмигнул и улыбнулся.

Что-то случилось. Раньше Джонни Мак не предлагал ей разговора и выпивки после занятий любовью. Обычно обнимал ее и вскоре засыпал. Несколько раз, когда они оставались у нее в квартире, проснувшись поутру, она обнаруживала, что он ушел.

Почему же Джонни Мак нарушил эту практику сегодня? Почему после секса выпивка и разговор?

Возвратясь, он протянул ей коньячный бокал с темно-золотистой жидкостью, потом сел на край кровати.

– Ты скучаешь по Эрику, ведь так? Джонни Мак поднес свой бокал ко рту и отпил глоток. Монику захватил врасплох этот вопрос. Всерьез о ее сыне они ни разу не разговаривали. Тема эта была мучительной, и Моника старалась ее избегать.

– Да, скучаю. Но тебе это известно. На чьем плече я плакала, когда сын сказал мне, что хочет постоянно жить вместе с отцом? – Взболтнув бренди в старинном бокале, Моника уставилась на него, словно могла разглядеть будущее в чертах его лица. – А в чем, собственно, дело? Откуда этот внезапный интерес к моим отношениям с сыном?

Джонни Мак допил бренди, поставил бокал на ночной столик и поднялся. Стоя спиной к Монике, сказал:

– Я только что узнал, что у меня, кажется, тоже есть.

– Что есть? – спросила Моника, но участившееся сердцебиение и ощущение пустоты под ложечкой сказали ей, что она уже знает ответ. Возможно ли, что он случайно наградил ребенком какую-то женщину? Нет, не может быть. Джонни Мак Кэхилл всегда занимается только безопасным сексом.

– Сын, – ответил он. – Четырнадцатилетний. Моника перевела задержанное дыхание, и мгновенное облегчение разлилось по ее телу. Четырнадцатилетний. Значит, ребенок из далекого прошлого. Из жизни до приезда в Техас.

Она соскользнула с кровати, подняла с пола черно-красный полосатый халат и накинула его на плечи.

– Пойдем, я сварю крепкого кофе. Никто не должен знать.

Моника положила ладонь ему на спину.

– Ты ведь доверяешь мне?

– Да.

– Тогда пойдем. Сначала кофе, потом разговор. Десять минут спустя они сидели в гостиной – большой, профессионально убранной в современном стиле комнате. Две фарфоровые чашки стояли нетронутыми на серебряном подносе, который Моника опустила на кофейный столик.

– Ну, рассказывай, – сказала она. – Почему ты думаешь, что у тебя может быть четырнадцатилетний сын?

Джонни Мак поднялся, подошел к стоящему в углу письменному столу из стекла и металла, вытащил из-под пресс-папье конверт и вернулся. Протянул его Монике, потом сел рядом:

– Посмотри, что там.

Моника вытряхнула из конверта содержимое. Письмо, написанное на линованной бумаге. Газетная вырезка. И небольшая фотография. Быстро просмотрела письмо и вырезку, потом взглянула на фото. Красивый темноволосый мальчик с тонкими чертами лица, миндалевидными черными глазами и обаятельной улыбкой. Улыбкой Джонни Мака.

– Bay! – Единственное слово вырвалось из ее уст вместе с задержанным на какое-то время дыханием.

– Значит, полагаешь, он может быть моим? Моника перевела взгляд со школьного фото на черно-белую газетную фотографию.

– Ты знаешь ее? Мать мальчика.

Джонки Мак избегал ее прямого взгляда. Он смотрел мимо, в сторону застекленной двери, ведущей на балкон.

– Да, знаю. Вернее, знал. Пятнадцать лет назад.

– Близко знал?

– Мы с Лейн не были любовниками, если ты спрашиваешь об этом.

Моника заметила страдальческое выражение в глазах Джонни Мака. Едва уловимое. Но оно было.

Эта женщина – Моника прочла ее имя в газете, – эта Лейн Нобл Грэхем что-то значила в свое время для Джонни Мака и, хотел он признавать это или нет, явно продолжала значить.

– Мальчик похож на тебя, – сказала Моника. – Не может он быть сыном кого-то из твоих родственников?

– Не исключено. – Джонни Мак развел колени, свесил руки и сплел пальцы. – Я вот что хочу понять – зачем кто-то прислал мне это письмо? Кто прислал, черт возьми? И если этот мальчик, Уилл Грэхем, мой сын, зачем было ждать столько лет, чтобы сообщить мне? – Он стал сгибать и разгибать пальцы, сплетая и расплетая их. – Если мальчик – сын Лейн, он не может быть моим.

– Ты уверен? – спросила Моника. – Разве не могло быть так, что в ту ночь ты оказался слишком пьян, или то было единственный раз, о котором ты забыл, или…

– Я никогда бы не забыл, что занимался любовью с Лейн.

От его голоса Моника похолодела внутри и снаружи, словно арктический ветер внезапно принес мороз. Так сильно подействовало на нее не то, что он сказал, а как сказал. Джонни Мак был влюблен в эту женщину. И это поразило Монику. Она думала, что Джонни Мак не способен влюбиться.

– Если она его мать, как утверждает газетная статья, – Моника потрясла вырезкой, – быть твоим сыном он не может.

Джонни Мак потер ладонями бедра, потом шлепнул по коленям и встал.

– Утром я первым делом позвонил Бентону Пайку, и он отправил частного детектива разузнать о мальчике все, что возможно.

– Значит, ты сделал все, что мог. Связался со своим адвокатом, и теперь это дело расследуется. Возможно, тот, кто написал тебе, чего-то от тебя хочет. Например, денежного вознаграждения.

– Да, Бентон сказал то же самое, но интуиция говорит мне, что письмо это правдивое, что Уилл Грэхем – мой сын.

– Если ты так озабочен этим, то почему не поедешь в… – Моника взглянула на название газеты, – в Ноблз-Кроссинг и…

– Я когда-то поклялся, что раньше рак на горе свистнет, чем я поеду туда.

– Тогда ты не знал, что, возможно, оставил там незавершенное дело.

– Я оставил много незавершенных дел. Джонни Мак открыл балконную дверь, вышел наружу и так ухватился за ограждение, что побелели костяшки.

Моника подошла к нему сзади, обвила руками за талию и прижалась лицом к его спине.

– Почему ты не можешь поехать в Ноблз-Кроссинг? Чего боишься?

– Встречи с призраком, – признался он.

– Чьим призраком?

– Своим.

Джонни Мак остановил взятую напрокат машину перед кирпичными столбами. Ржавые крюки, на которых висели ветхие распахнутые ворота, едва держались в отверстиях. Легкий августовский ветерок обдувал заросший бурьяном ландшафт, шевеля высокую траву, но не оказывая никакого воздействия на редкие деревья и кусты. Пятнадцать лет назад на этих пяти акрах на окраине Ноблз-Кроссинга размещался парк жилых автофургонов. Теперь сохранились лишь остатки покрытых гравием дорог.