Вырь. Час пса и волка
Шрифт:
От вилы пахло терпко-горьким разнотравьем.
– У тебя есть имя? – Благоте не хватило духу коснуться её волос, и он опустил руку. Неуклюже оступился на больной ноге. – Не обязательно настоящее.
Благоте показалось, что вила борется с желанием вновь залезть ему в голову. Как маленькая девочка при виде куля со сладостями.
– Смильяна, – дремотно ответила она, и глаза её стали синими, как вода в ручье. – Называй меня так.
– Прекрасное имя. Годится для героини лирических песен.
Благота ещё раз оступился, в этот раз показательно. Леляя надежду, что вила смилуется и явит ему свое целительское умение. Но Смильяна не обратила на его потугу ни малейшего внимания.
– Я желаю слушать о юнице и двоедушнике, – потребовала Смильяна, брови её не дрогнули. Однако по голосу Благота догадался, что она не собирается торговаться. – Впредь не отвлекайся.
– Горы нагоняют сонную усталость. Постоянно тянет прерваться. Но сильней усталости меня терзает любопытство. Поэтому позволь ещё один вопрос. Куда мы идём? Молю, только не заводи меня в пещеру на съедение бескудам.
Смильяна склонила голову к плечу – это её движение каждый раз вызывало у Благоты тягостное чувство.
– Лекарь пожертвовал собой, но спас только тело несчастной, совсем забыв про душу, – взыскала она, перешагивая через его вопрос. – Имеет ли смысл такое спасение за столь большую цену?
Благота слегка склонил голову, будто признавая справедливость замечания.
– Уверен остаюсь я лишь в одном, – он снова выставил в мягкую землю осиновую палку. – Лекарь придерживался убеждения, что мы не несём ответственности за чужие поступки. Но несём за свои.
8. Мизгирь
– Пойдём, Грачонок, – отбрехавшись от послушника и его благотворительности, Мизгирь громко шмыгнул. Нос нещадно саднило из-за пыли. – Пойдём, купим тебе крендель.
Грачонок покачала головой, не смея поднять взгляда на его дергающееся от волнения лицо.
– Не хочешь? Ишь ты! Ещё и уговаривать её надо, гляньте-ка. Последний раз предлагаю. Пойдём. Хочешь тебе крендель, хочешь – петушок на палочке. Так уж и быть. Можешь взять побольше. Угощай своих мышей, сколько в них влезет. Хоть в колобков их преврати. Ты же знаешь, что такое «колобок»?
Грачонок кивнула и попробовала изобразить благодарную улыбку – вышло это у неё печальней некуда.
Яркое теплое солнце отражалось в золоченых куполах церкви, возвышающейся над ярморочными сооружениями. Площадь перед церковью гудела с самого утра. Торговцы ютились в шалашах, крытых рогожами, толпились возле телег и возов с самыми различными товарами. Воздух был наполнен сотней свистов. Праздношатающиеся скоморохи и зазывалы стреляли в прохожих прибаутками, играли на дудках и балалайках.
Шумно и грязно. Всё, как Мизгирь не любил.
Они шли вдоль ряда с украшениями. Грачонок, опасливо озираясь по сторонам, придерживала Мизгиря за край накидки. Первое время Грачонок сильно пугалась, видя проходящих мимо женщин в рогатых киках и нарядных понёвах, украшенных бубенцами. Теперь же она шла уверенней, и во взгляде её взамен страха вспыхивало восхищение. На севере, откуда они пришли, женщины предпочитали носить сарафаны и расшитые венцы. Неудивительно, что юницу притягивала таинственность чужеродной красоты.
«Бродить по дорогам в одежде мальчишки безопасней», – думал Мизгирь, припадая на трость. – «И всё же подрастающей девушке нужен женский наряд. Может быть, наглядевшись на праздничные одежды, она наконец-то захочет и сама примерить…»
Громкое биение сердца. В правую руку Мизгиря вгрызлась свирепая боль. Он остановился как вкопанный, и Грачонок налетела на него со спины. Подняла свой вопрошающий взгляд.
Мизгирь попытался сокрыть своё волненье. Он криво улыбнулся, чувствуя, как сводит скулы.
– Ну вот. Давай-ка глянем, что тут…
Мизгирь, представляя себя полным недотёпой, подковылял к первому подвернувшемуся столу с разложенным товаром. Скользнул взглядом по перстням и браслетам – витым и плетёным.
Грачонок робко подошла к столу вслед за ним и, затаив дыханье, стала разглядывать поясные подвески. Пока Грачонок отвлеклась, Мизгирь зашёл ей за спину, хворо припав на трость. Он позволил себе покривиться от боли, пока выдалась возможность. Вытер плечом стылый пот с шеи.
Тело его держалось на одном лишь честном слове – шов Явиди распадался стежок за стежком.
– «А ведь слеза Явиди пришлась бы очень кстати», – Каргаш вместе с Грачонком разглядывал товары у прилавка. – «Но как быть? Ведь ты истратил все, что имел. Но стоило ли оно того? Даже если она вырежет себе бесовской глаз, после того, как ты исколол её руки иглой, люди продолжат шарахаться от неё в ужасе…»
Голоса торговок и шум ярмарки слились в единый гул. Мизгирь застыл, тупо уставившись на свою правую недействующую руку. В голове его и без Каргаша царила неразбериха. В груди бушевала буря из противоречащих друг другу чувств.
– Никак сестрице родимой подарок присматриваешь, сынок? – одна из торговок вытянула шею, разглядывая тощую Грачонка у прилавка.
Грачонок, склонившаяся над прилавком и бережно поглаживающая височные подвески из латуни, вздрогнула, отдёрнула руку. Заметно погрустнела.
– Ну? Чего молчишь? – удивилась торговка. – Экий ты малословный. А чего это у тебя на лице? Ой, матушки святые! Ты где глаза-то лишился, голубчик?
Грачонок резко отвернулась и зашагала прочь.
Торговка в недоумении глянула на Мизгиря.
– Чего это с ним?
– Чтоб тебя, женщина, – процедил сквозь стиснутые зубы Мизгирь.
Грачонок не думала останавливаться, теряясь в толпе. Мизгирь решил, что ещё мгновенье, и она сорвётся на бег – тогда пиши пропало. На погоню у него не хватало сил.
– Тише, стой! – он торопливо заковылял следом.
Грачонок, к его счастью, послушалась, остановилась. Она была готова разреветься.
– Ну и что ты, расстроилась? – с тоскливой весёлостью спросил Мизгирь, перебарывая собственную боль. – Из-за цацек этих никчемных? Или из-за слов торговки? Посмотри на меня. Посмотри, сказал.