Чтение онлайн

– Вас же оболтусов кормить надо, чтобы дистрофия не привязалась – умники. Всем вам моя пища даёт силу, а вы!

Он размахивал черпаком над головой, а потом брал котелок и накладывал каши в знак примирения и отпущения грехов. В этот раз повар был особенно весел, как никогда, и его украинский говорок заглушал все звуки. Крик повторился, ясно было, что он шёл из подвала соседнего с площадью дома. Павел дёрнулся, услышав страдания человека. И в его руках сверкнул воронёной сталью автомат. Ещё и ещё раз повторился этот душераздирающий крик и смолк. Денисов заскочил в подвал и побежал, задевая ногами за ящики, кирпичи и другой сор. В просвете мелькнула подвешенная женщина и убегающий гражданский в чёрной куртке. Он обернулся и выстрелил из пистолета. Пуля свистнула около уха и ударила в бетонную стену. Павел, прижимаясь к стене, побежал к женщине. Он, подскочив, полоснул по верёвке ножом, но услыхал скрежет металла о металл. «Проволока», – мелькнула у него мысль. Слышно было, как человек мечется по подвалу, опрокидывая всё на своём пути, что ему было под силу. Он искал выхода, но его не мог найти. Выход был один, где находился Советский солдат Павел Денисов. И уже, не опасаясь, что его там наверху услышат наши солдаты, стрелял из своего «Вальтера», но видно дрожала его рука и он мазал. Денисов подбежал к женщине, раскрутил на её шее проволоку.

«Успел», – подумал Павел, и тёплая волна подошла к самому сердцу.

Выстрел. И пуля прошла выше над головой. Женщина дышала. Потом она повернула измученное болью лицо в сторону стрелявшего, и из её горла вырвалось слово «Фашист» и ещё несколько слов, которых Денисов не понял, так как не знал немецкого языка. С улицы доносились музыка и песни. Павел не спешил, обдумывая своё положение.

«Выйти позвать на помощь ребят, он убьёт женщину, да и как её оставить тут одну», – подумал он и стал пробираться поближе к немцу. Война есть война, один на один. Немец стрелял по шороху и звукам, не останавливаясь, послышался щелчок. И Павел понял, кончились патроны. Он сделал перебежку. В подвале было темно. Нагромождение ящиков, банок, ведер и других предметов говорило о том, что здесь уже кто-то побывал. Немец, перезарядив пистолет, снова открыл стрельбу. Он любым путём хотел выбраться из подвала. Его пули рикошетили по бетонным стенам, но уже для Денисова были не опасны. Одна единственная стена отделяла их друг от друга. Павел слышал прерывистое дыхание противника и держал автомат наготове. Гранаты брякнули в подсумке. И тут Денисова осенило. Он вынул одну гранату, выдернул чеку и бросил гранату за стенку. Раздался взрыв, посыпалась пыль, осколки ударили по стенам. Денисов подбежал к немцу, он уже не дышал. Женщина что-то говорила. Павел поддержал её лёгкое тело, и она встала. И так, пошатываясь, они вышли на свет. Он взглянул на неё и удивился. Перед ним была молоденькая лет восемнадцати девушка. Её белокурые волосы спускались ниже пояса. Дикая ярость только что бушевавшая в нём прошла, и на смену ей пришло приятное ощущение, которое пронизало всё его тело насквозь, и он задохнулся от переполнявшего его чувства. Впервые так с ним близко была молоденькая девушка, нуждавшаяся в его помощи. И ему было очень хорошо.

Услыхав взрыв, командир взвода лейтенант Нагибин, а за ним Иволгин и другие бросились в подвал, прихватив автоматы. Васька не удержался и сказал:

– Товарищ лейтенант, посмотрите, наш сынок какую кралю отхватил.

И уставился ей в глаза взглядом сердцееда. Денисов молчал.

– Денисов, что случилось? – крикнул лейтенант. – Почему взрыв в подвале?

– Немец повесил эту девушку, а я его гранатой, – ответил Павел.

Все раскрыли рты, такой тихоня с тонкой душой и вдруг гранатой.

Подошёл капитан – комендант этого города, только что назначенный на эту должность. И заговорил с девушкой на немецком языке.

– Я Эльза Гардер, здесь живу. У меня там мама убита, – ответила она коменданту, и горько заплакала. Из подвала вытащили труп фашиста.

– Кто это? – спросил комендант у Эльзы.

– Начальник местного гестапо. Он перед самой войной арестовал моего папу, и теперь от него ни слуху, ни духу. Узнав, что у папы есть нужные ему документы, пришёл за ними к маме, но она ему их не дала, и он задушил её своими руками, а я пошла с ним в подвал, чтобы протянуть как-то время до прихода русских. Он понял, что я его обманула, и повесил меня на проволоку

– Кто у тебя был отец?

– Антифашист.

Вскоре все поднялись и пошли за девушкой. Эльза открыла дверь своей квартиры и вошла. На полу лежала женщина ещё довольно молодая. Она была прикрыта белой простынёй. Комендант приоткрыл простыню, затем снова накинул. Девушка, еле сдерживая катившиеся из глаз слёзы, разрезала матрас и извлекла оттуда документы.

– Вот мой папа, – сказала она тихо.

С фотографии смотрел русоволосый мужчина в чёрном костюме. Взгляд его пронизывал душу, будто спрашивал: ну как дела?

– Ясно, – сказал комендант города, – видимо он хотел воспользоваться этими документами для спасения своей шкуры. Эльза, есть хочешь?

– Да, – смущаясь, ответила девушка.

Денисов принёс котелок каши и подал ей. Она с благодарностью взглянула на него, но пока есть не стала. На площади заводили моторы. Колонна машин, вытянувшись, двинулась дальше вглубь Германии. Денисов выглянул из кабины и посмотрел на окно. На него смотрела белокурая девушка, и её широко-открытые глаза говорили сами за себя. Он прошептал:

– Давить надо, давить фашистскую нечисть, чтобы не было зла на земле.

Он не испытывал чувства жалости к убитому им фашисту, наоборот, у него будто выросли крылья. Ему хотелось петь и плясать.

Этой осенью я гостил у друга в деревне. Сначала всё шло хорошо, ходили на охоту, отдыхали, но вскоре начались изнуряющие душу затяжные дожди. Дороги раскисли, и мне волей неволей пришлось ехать в город. На автобусной остановке, куда мы подошли с другом, народу было много, и все суетились, поглядывая в ту сторону, откуда должен был подойти автобус. Время уходило, а он на дороге не появлялся. Когда уже все устали ждать, погромыхивая и постукивая, он вырулил из-за поворота и встал. Из открытой дверцы кабины появилось усталое молодое лицо. Люди бросились к автобусу и, напирая друг на друга, заполнили его весь. С места остановки он отошёл медленно и, переваливаясь на выбоинах каменухи, выложенные из камня, скрипел, стонал и визжал. Молодой белокурый шофер вёл его осторожно, часто притормаживая и заглядывая под автобус. А на улице хлестал холодный осенний дождь. Неутомимые дворники на стёклах не успевали сбрасывать струившиеся потоки воды. В салоне автобуса было тесно, неуютно. И тем не менее все ехали, ну и ладно и добро. Мне же досталось место на запасной покрышке, которая лежала возле двери, и где я мог умоститься одной ногой. Головой я часто стукался о потолок салона, так как автобус был не Икарус, не ЗИЛ, а простой, маленький, какие у нас колесят в районах по плохим дорогам.

Конечно, я оказался на покрышке в неудобной позе, ну, а что поделаешь? Я оглядывался на людей и злился на самого себя, за то, что был таким неловким и вот теперь как цапля стою на одной ноге, когда мог бы поработать локтями, и мог бы получить хорошее место. Конечно, мог, но не поработал. Что же меня удержало? Сзади и спереди стояли женщины и старики. И тут до меня дошло, дескать, вот почему я не мог употребить свои локти. И где-то там внутри под самым сердцем захолонуло, и стало стыдно за свой временный порыв и злость.

– А она меня селовала, – услышал я напевный мужской голос. – Ох, как! С оттяской, с присвисом.

Мне показалось, что мужчине было где-то под шестьдесят. Но выглядел он довольно бодро для своих лет. Одет он был в чёрный кожаный плащ и чёрную кожаную кепку. Он сидел с молодой, красивой женщиной на одном сидении, на носу и щеках которой сверкали крупные веснушки. Глаза были карие, крупные. Яркие, сочные губы резко выделялись на её загорелом лице.

– Погреться бы около твоего тела, – ворковал мужчина, – да молода больно. Замус бы тебе досинька.

– А у меня дочурке полтора годика. Сейчас сидит с папулей и бабушкой, – улыбнулась женщина.

– Ты, дядька Иван, снова к новой? – спросил молодой мужчина. – У тётки Вали дом, корова, что ещё надо?

– Да надо бы помолозе, вот и еду в город. Там она меня здёт, не доздётся.

В салоне все засмеялись. А он только поглядывал своими хитренькими глазками из-под козырька своей кожаной кепки и улыбался. Я посмотрел на него, и мне показалось, что это всё у него напускное, а душа остаётся где-то далеко на недосягаемом для людей месте. Мужик заметил мой взгляд, посерьёзнел, и улыбка сползла с его лица, как тень по земле когда отходит туча от солнца. Он насупился, отвернулся к окну, где хлестал дождь и его капли через щели между стеклом и резиной попадали ему на плащ.

В автобусе воцарилась тишина, потом опять кое-где заговорили, забыв про старика, который молча сидел и о чём-то сосредоточенно думал. Мне показалось, что в его душе происходит какое-то борение, готовое выплеснуться наружу в любое время. Он, повернувшись ко мне, сказал твёрдым голосом без всякой наигранности и весёлости:

– Присаживайтесь с краишку на мой чемоданчик, он у меня прочный, всё легче будет.

– Дядька, Иван, травани что-нибудь, – сказал молодой мужчина, обращаясь к старику, – не весело.