Чтение онлайн

Бoльшую часть 971 года двор провел в Равенне, где и началась преподавательская деятельность Герберта. Его ученик – шестнадцатилетний Оттон II – к этому времени и сам был увенчан императорской короной. Этот невысокий рыжеволосый юноша заботами отца уже неплохо знал латынь, так что между учителем и учеником произошло сближение как раз на той почве, на которой в то время было легче всего сблизиться с Гербертом, – на почве науки.

Оттон I мечтал женить сына на греческой царевне, поскольку видел в этом браке признание византийцами Западной Римской империи и императорского достоинства за собой и за своим сыном и, кроме того, юридическое закрепление за империей южно-итальянских земель. Добиться такого признания от василевса [17] Никифора Фоки, волевого, талантливого полководца и политика было почти невозможно, но Оттон I все же направил в июне 968 года Лиутпранда Кремонского (ок. 922–9720) в Константинополь просить для сына руки порфирородной царевны Анны, четырехлетней падчерицы Фоки. «Но, – как пишет историк, – василевс считал непозволительно дерзким само намерение северного варвара породниться с византийским императорским домом, равно как и его притязания на императорский титул и владения в Южной Италии». Лиутпранд привез из Константинополя послание, в котором были сформулированы заведомо неприемлемые территориальные требования (вплоть до уступки Равенны и Рима), и Оттон I начал военные действия против византийцев. «Итальянская компания» приносила успех то одной, то другой стороне, при этом оба войска жестоко разоряли и безжалостно уничтожали ни в чем не повинное мирное население. Неизвестно, как долго бы продолжалась эта резня, если бы Никифор Фока в ночь с 10 на 11 декабря 969 года не был предательски убит заговорщиками, во главе которых стояли супруга императора и ее любовник, Иоанн Цимисхий. Последний занял императорский трон (на правах родственника убиенного) и возобновил брачные переговоры с «северным варваром». Они были утомительными и неторопливыми, но, в конце концов, стороны пришли к обоюдному согласию: в конце 971 года глава немецкой церкви архиепископ Кельна Герон с большой свитой отправился в Константинополь за невестой Феофано, племянницей Цимисхия, а 14 апреля следующего года Иоанн ХIII совершил в Риме обряд бракосочетания и короновал новобрачную императорской короной.

На этом торжестве Герберт познакомился с архиепископом Реймса Адальбероном, сыгравшим огромную роль в его жизни. Адальберон, принадлежавший к знатному лотарингскому роду, был энергичным и прекрасно образованным церковником и тонким политиком, приложившим немало сил для укрепления императорской власти. Предметом особой его заботы были школы архиепископства, и поэтому он очень гордился архидьяконом Реймского собора, большим знатоком диалектики Геранном.

Двор Оттона I был весьма мобилен: пробыв в Риме до начала мая, семья императора направилась в Равенну, затем в июле переехала в Милан, а в начале сентября – в Павию. В одном из этих городов и произошла встреча Герберта и Геранна. Они сразу прониклись уважением друг к другу и поняли, что сотрудничество обогатит каждого из них углубленным знанием тех из семи свободных искусств, в которых они еще недостаточно продвинулись к совершенству: Герберт мог узнать много нового у Геранна по части диалектики и, в свою очередь, поделиться с ним приобретенными в Испании сведениями из математики. Жажда знания была так сильна в Герберте, что ни выгоды его нового положения, ни блеск императорского двора не могли изменить его твердого намерения продолжить учебу. Это свидетельствует, что он действительно любил науку и занимался ею ради нее самой, а не с целью и надеждой со временем использовать свои знания для приобретения материальных благ. К тому же переход от монашеской кельи ко дворцу Оттона был слишком резок и свершился слишком стремительно, чтобы изменить вкусы, привычки и стремления Герберта. Поэтому он уговорил императора разрешить ему следовать за Геранном в Реймс, цветущий культурный и торговый центр в Лотарингии. В свите Оттона I они спустились вниз до долины Рейна, здесь в конце 972 года расстались с императорским двором и повернули на запад, в Лотарингию.

Так Герберт стал схоластиком кафедральной школы при Реймском соборе. Кафедральные школы были, как правило, богаче монастырских школ и считались престижнее последних. Дело в том, что императоры из саксонского дома в борьбе с герцогским сепаратизмом опирались на церковную аристократию, и поэтому аристократы светские – в надежде на скорую и удачную карьеру своих отпрысков – охотнее посылали своих детей именно в кафедральные школы, находившиеся под покровительством епископов и архиепископов. Реймская школа пользовалась достаточно высоким авторитетом в Европе: при соборе было пять скрипториев и богатая библиотека (еще более крупное собрание рукописей хранилось в монастыре св. Ремигия, расположенном в двух милях от Реймса). Адальберон давно мечтал заполучить в Реймс крупного ученого: «Пока он думал об этом, размышляя, как усилить величие своей школы, сам Господь направил ему Герберта», – пишет Рихер. Вскоре архиепископ убедился в том, что высокая репутация Герберта как знатока наук вполне заслужена и сделал его caput scholae (главой школы). Более того, он поселил Герберта в своем доме, возложив на него обязанности личного секретаря. Возглавляя реймскую школу, Герберт приложил немало усилий для того, чтобы сделать ее лучшей в Европе, и добился своего. Из различных стран в Реймс стекались студенты и клирики, чтобы послушать знаменитого схоластика и поучиться у него. «Имя славного ученого, – говорит Рихер – разнеслось не только по Галлии, но распространилось и между народами Германии, оно перешагнуло Альпы и разлилось в Италии до Тирренского и Адриатического морей» (рис. 1–3).

Рис. 1–3. На лекции в Реймской школе (из средневековой рукописи).

Рихеру мы обязаны сведениями о преподавательской деятельности Герберта, которая продолжалась в Реймсе почти пятнадцать лет. Сын состоятельного феодала, он был не самым выдающимся учеником Герберта, но много лет учился, а затем работал в Реймской школе в качестве ассистента caput scholae.

Согласно Рихеру Герберт читал в школе все предметы тривия и квадривия, исключая грамматику, причем, во противу правил, начинал свой курс не с риторики, а с диалектики, используя «Введение к Категориям Аристотеля» греческого философа Порфирия в переводе и обработке римского грамматика и философа Гая Мария Викторина [18] , а также Аристотелевы «Категории», «Об истолковании» и «Топику», переведенные и прокомментированные Боэцием. Герберт разъяснял своим ученикам понятия категорий, суждений, силлогизмов, диалектических заключений, говорил о родах, видах, отличиях существенного от случайного и так далее.

«Когда, – продолжает Рихер, – он пожелал направить своих студентов от подобных занятий к изучению риторики, то воплотил на практике свою убежденность в том, что ораторским искусством невозможно овладеть без предварительного знания способов выражения мыслей, которые приняты в поэзии… Поэтому он читал и объяснял им книги поэтов Вергилия, Стация и Теренция, а также сатириков Ювенала, Персия и Горация, равно как поэта и историка Лукана [19] . После того как ученики познали сочинения этих авторов и овладели их стилем, он начинал обучать риторике».

Чтобы они как можно быстрее овладели этим искусством, Герберт изготовил особую «таблицу риторики» на двадцати шести листах пергамена, расположенную в две колонки. Он говорил, что эта таблица, без сомнения удивительная для невежд, весьма полезна для трудолюбивых учеников, так как разъясняет им тончайшие и неясные правила риторики и закрепляет их в памяти. Но даже изложив аудитории основные законы красноречия, следуя Аристотелю, Герберт не считал свою миссию выполненной: он вверял учеников помощнику, который проводил с ними диспуты на различные темы. При этом, как пишет Рихер, caput scholae требовал от диспутантов «естественности в аргументации», что, по его мнению, было вершиной красноречия.

Отсюда можно сделать вывод, что Герберт целенаправленно готовил своих студентов к церковной или государственной деятельности, считая ораторское искусство важнейшей компонентой образования. «Я не тот человек, – писал он аббату Экберту из Тура, – чтобы отделять полезное от достойного. Напротив, я, как и Цицерон, всегда пытался их соединить… Я неизменно полагал, что в равной степени важно изучать как науку достойной жизни, так и науку красноречия. Для тех, кто не обременен государственными заботами, умение достойно жить более важно, чем умение хорошо говорить, но для нас обе науки равнозначны. Чрезвычайно важно уметь убедительно излагать свои мысли, чтобы благозвучием красноречия остановить неистовство введенного в заблуждение духа…».

«Обучая математике, – продолжает свой рассказ хронист, – он начинал с арифметики, которая является первой частью этой науки». По складу мышления Рихер был, по-видимому, гуманитарием, и поэтому ограничился лишь одним абзацем, рассказывая о том, как Герберт учил своих слушателей умножать и делить многозначные числа на абаке. Впрочем, мог ли он представить, что именно этот инструмент и правила счета на нем обеспечат Герберту известность и славу в грядущих поколениях и что через тысячу лет уровень цивилизации в значительной степени будет определяться электронными наследниками абака?

Происхождение термина «абак» в точности не установлено. Большинство историков производят его от семитского корня; согласно этому толкованию абак – это дощечка, покрытая слоем пыли. На ней острой палочкой проводились линии и какие-нибудь предметы, например, камешки или палочки, размещались в получившихся колонках по позиционному принципу. Сложение и вычитание на абаке выполнялись добавлением или изъятием камешков, умножение и деление – как повторные сложения и вычитания соответственно.

С абаком были знакомы в древности и египтяне, и греки, и римляне. Историки полагают, что, например, в Грецию абак был завезен финикийцами и стал там «походным инструментом» греческих купцов. Значения, приписываемые камешкам в колонках, обычно сообразовывались с соотношениями различных денежных единиц. Историк Полибий, желая съязвить, писал: «Придворные – как камешки на счетной доске; захочет счетчик, и они будут стоить один халк, а захочет – так и целый талант». В Древнем Риме абак назывался calculi, или abaculi, и изготовлялся из бронзы, камня, слоновой кости и цветного стекла. Слово calculus означает «галька», «голыш». От него произошло позднейшее латинское calculatore (вычислять) и наше калькуляция. Сохранился бронзовый римский абак, на котором calculus передвигались в вертикально прорезанных желобках. Внизу помещали камешки для счета до пяти, а в верхней части имелось отделение для камушка, соответствующего пятерке.

Прошло много веков и вид абака изменился. Рихер рассказывает, как Герберт заказал мастеру, изготовлявшему щиты, кожаную счетную доску, разделенную на двадцать семь колонок, а также велел сделать тысячу жетонов из рога и нанести на каждый из них одну из девяти арабских цифр, от единицы до девяти. Знака нуля Герберт не знал, да он и не нужен был при счете на абаке, так как заменялся пустой колонкой.

Существовал и другой вариант абака, который описал в XI веке ученик Герберта парижанин Бернелэн (рис. 1–4). Это была гладкая доска, посыпанная голубым песком и разделенная на тридцать колонок. Три колонки отводились для дробей, а прочие объединялись по три в девять групп. Сверху колонок были дуги, которые назывались пифагоровыми (arcus Pytagori), так как изобретение абака приписывалось Пифагору. Колонки повторно помечались наверху слева направо буквами C (centum – сто), D (decem – десять) и S или M (латинское singularis или греческое монас – единица). Жетоны с цифрами Бернелэн именовал апексами (от латинского apex, одно из значений которого – письмена). Вскоре к известным апексам добавился еще один жетон – кружок с точкой внутри. Его называли сипос (от греческого псефос – камешек, жетон) и использовали как метку для памяти, передвигая вдоль колонок в процессе счета.

Рихер утверждал, что Герберт выполнял операции на абаке с такой скоростью, что получал результат умножения быстрее, чем произносил его вслух. «Тот, – писал хронист, – кто хотел бы разобраться в этом методе досконально, должен прочитать книгу, которую он написал для схоластика Константина». Сочинение, о котором упоминает Рихер, называлось «Книжечка о делении чисел», схоластик же Константин был другом Герберта и преподавателем школы в монастыре Флери-сюр-Луар. В предисловии к «Книжечке» говорилось: «Сила дружбы делает возможным невозможное. Каким образом у меня могло бы появиться желание объяснить правило чисел абака, если бы я не был к тому побуждаем тобой, о, Константин, сладкая утеха моих трудов. Итак, хотя уже произошло несколько люстров (пятилетий. – Ю. П.) с тех пор, как у меня не было под руками книги по этому предмету или упражнений в нем, я все же оказываюсь в состоянии изложить его, отчасти по памяти, буквально в тех же выражениях [как в книге], отчасти только придерживаясь того же смысла. Пусть же безграмотный философ не думает, что эти правила находятся в противоречии с какой-либо наукой или сами с собой».