Чтение онлайн

Вот первые десантники уже выбрались на пляж, пробежали до половины, упали, ударили из винтовок. Потом снова поднялись и пошли стремительными бросками прямо на наш корпус.

Меня даже робость взяла — будто взаправду наступают. Глянул на ребят, и они смотрят на цепи краснофлотцев круглыми глазами. Тихо стало на веранде, тревожно. А десантники уже у нашей стеклянной стены, бегут мимо.

Вдруг прямо против меня остановился молодой моряк в бескозырке, лихо сбитой набекрень. Он быстро оглядел нас — Леньку, меня, Ваньку, улыбнулся, подмигнул как-то очень задорно и побежал дальше.

Ванька засиял, будто подарок получил.

— Видал, плечи какие? А руки? Силач! Такому только попадись враг: живо хребтину переломит.

Последние цепи десантников скрылись за постройками, за деревьями. Снова наступила тишина. Дымовая завеса медленно таяла. Мы нетерпеливо ждали, когда она совсем исчезнет, чтобы, наконец, увидеть корабли. И вот дым рассеялся, но, увы, кораблей на море не оказалось. Они куда-то ушли.

Настроение у нас испортилось. Не везет, да и только! Однако вечером тот же Мишка Клепиков снова диким голосом завопил:

— Корабли!

Они шли небыстро, уверенно. Их было много — больших и малых. Но все они казались одинаково грозными и могучими со своими башнями и орудиями, гром которых мы сегодня уже слышали.

Подошел Сюська. Встал возле нашей с Ванькой тумбочки, заговорил, глядя на море:

— Ну что, хороши кораблики? То-то!.. В первый раз, поди, увидели, а? А я насмотрелся. Могучие посудины и плюются — заплачешь. Класс. Экстра. Лучший флот в стране — черноморский. Гордиться надо.

Мы любили свой флот и гордились им так, что даже холодок проходил по спине. И совсем не надо Сюське говорить об этом. Его слова почему-то раздражали и мешали нам смотреть и думать.

Самуил Юрьевич выполнил свое обещание: привел к нам в гости своих друзей — испанских ребят.

У нас — переполох: убираем все лишнее с тумбочек, расправляем простыни. Фимочка влип в зеркало — не оторвешь: причесывается, приглаживает брови, щупает зачем-то зубы. Пашка на всякий случай вынул и положил на видное место блокнот со своими стихами. Рогачев то и дело с шумом дышит на очки и протирает их до блеска. Я уже заметил: когда Ленька волнуется, то не дает покоя своим очкам.

И вот они пришли, Клаудия и двое ее товарищей: Абелардо Карденас и Антонио Гойтисоло. Клаудия в белой кофточке, в синей юбке, ребята в белых рубахах и синих трусах. У всех на голове широкополые панамы. Их сразу же «расхватали». Девчонки хотели забрать всех троих, но мы «отвоевали» себе Клаудию. Она смущенно улыбалась и торопливо повторяла: «Я у каждого побуду. Мы у вас до самого вечера».

Она хорошо говорит по-русски, но все равно чувствуется, что иностранка. И от этого ее говор еще красивее и милее. Пашка и Фимочка сразу влюбились в Клаудию и вовсю старались понравиться ей, перещеголять друг друга в остроумии.

Клаудия сидела на стуле между Ленькиной и Пашкиной койками, слушала ребят и заразительно смеялась. У нее ровные белые зубы, черные большие и веселые глаза.

Мне хотелось послушать Клаудию, хотелось побольше узнать об Испании, о республиканцах и, если это можно и не расстроит Клаудию, об ее отце и маме. Но разве Пашку и в особенности Фимочку сейчас остановишь?

Это сделал Ленька. Он оказался решительней. Сказал твердо и даже чуть грубовато:

— Ладно, ребята, вы — лотом. У вас впереди много месяцев.

Пашка вспыхнул, но промолчал, Фимочка же рассердился, забубнил:

— Кто ты такой? Тоже мне нашелся…

А Ленька уже спрашивал Клаудию:

— Можно, мы будем звать тебя Клавой?

Клаудия засмеялась и оказала, что ее все так и зовут, и это русское имя ей очень нравится.

Мы ее расспрашивали, а она мам отвечала, сначала немножко смущенно, потом разговорилась. Она рассказывала, какой красивый город Киев, как она живет и учится там. Она любит спорт: занимается легкой атлетикой, плаваньем и особенно стрельбой из боевой винтовки. По стрельбе у нее уже первый разряд.

Я удивился: девчонка — и учится стрелять! Зачем ей это нужно? Что она, в армию служить собирается? Я так и спросил Клаудию об этом. Она ответила: да, если понадобится.

— Мы свою родину не отдадим фашистам! Мы будем бороться за ее свободу, как боролись наши отцы и матери. Наша Долорес Ибаррури сказала: лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

Как она изменилась сразу, Клаудия! Улыбки как не бывало. Лицо строгое, губы сжаты, черные брови почти сошлись у переносья. А глаза! Мне показалось, что от них даже жаром пышет. Вот это девчонка! Вот это — ненависть!

А она говорила нам об Испании, о том, какая это чудесная страна и как трудно и плохо живут там, в этой теплой и красивой стране, рабочие люди… Они работают с темна до темна и голодают, они строят дворцы и больницы, а живут и умирают от болезней в трущобах…

— Какие вы все счастливые! — воскликнула Клаудия, обведя взглядом нашу светлую, полную солнца и цветов, веранду. Увидела, как нахмурился Ленька, тронула его за руку. — Я говорю вообще… А вы — выздоровеете. Обязательно. Это тоже счастье. Если бы я не видела всего сама — никогда бы не поверила, что есть такая страна не в сказках, а на самом деле. Я хочу, чтобы и в Испании было так, как у вас, в Советском Союзе.

И снова насупилась Клаудия, сказала тихо-тихо:

— Как я ненавижу фашистов! Я поклялась: всю жизнь буду бороться с ними, я отомщу им за маму и за папу… Фашисты — самые страшные, самые злые люди. Вы поглядите: они уже почти всю Европу захватили.

Пашка успокоил:

— Погоди, авось обожгутся…

Фимочка тут как тут, произнес в тон Пашке:

— Мы вот с Папой Шиманом придумаем кое-что!.. Фашистам сразу станет жарко.

Ребята засмеялись, засмеялась и Клаудия и снова стала прежней — веселой и задорной. Она обратилась к Пашке:

— Мне очень понравились твои стихи, которые ты присылал нам в письмах. Почитай новые.

Пашка покраснел от удовольствия и, не ломаясь, как это с ним часто бывает, прочел несколько стихотворений. А после обеда Клаудия, Абелардо и Антонио пели нам испанские песни — и веселые, и грустные. Мы тоже пели — свои. Как умели. Конечно, у девчонок это лучше получалось. Особенно у Лены. Клаудия даже не удержалась — обняла ее.

Клепиков увел глаза под лоб.

— Ах!.. Я на ее месте лучше бы Шимана обнял. За стихи… Правда, Папа?