Чтение онлайн

Он посмотрел в тёплые глаза… и ответил:

— Конечно, такая. А вы как думали? Самое то, что нужно в наши неспокойные времена.

Марьяна даже не сразу поняла, что он ей ответил, этот незнакомый некромант. Подумала, что плоховато знает язык и не может уловить тонкостей. Потому что… потому что. Неспокойные времена, господь свидетель, закончились, значит, можно, чтобы как люди — мужа там, деток, палисадничек опять же с цветами…

— А у вас… есть невеста? Какая она? — спросила она и ужаснулась собственной невоспитанности.

Как можно-то в лоб о таком спросить!

Но он не смутился и не сказал, что не её дело.

— Да я и не задумывался о невесте, — и вздыхает, сердешный. — А теперь какая мне невеста?

— Это вы о чём? — и здесь она тоже не сразу поняла. — Это вы про ногу, что ли? Так нога срастётся и будет как новая, а если кто этого не уразумел — тот просто дурак, ой, простите, не держите зла, — она даже рот ладошкой прикрыла.

Вдруг у него там зазноба какая, а она обзывается?

— Да какое зло, — он смотрел куда-то на клумбу, где какие-то цветы очень уж сильно пахли в вечернем воздухе.

Здесь растёт много неизвестных ей цветов. Или это просто дома им не климат, как у Оленьки в Сибири, там много чему не климат, это только люди везде живут. А здесь теплее, чем дома, и чем в Москве тоже теплее.

— А что доктора-то говорят? Строгая госпожа доктор — она же вас тоже лечит, как и меня?

— Мармотта? Говорит, что со временем кости срастутся.

— Значит, так и есть, докторов надобно слушать, — сказала Марьяна. — В той больнице, куда мы на практику ходили, были хорошие доктора, чего только ни делали. Наверное, и здесь не хуже.

— На практику в больницу? — Он как будто не понял.

— Ну да, упокойничков расспрашивать. Что да как, отчего умерли, всё ли там теперь с ними хорошо. Иногда родные приходили и просили о чём-нибудь разузнать. Иногда не сами померли, а кто помог, тоже расспросить надобно. У вас такому не учат?

— Учат, но… я больше по нежити и всякому другому. Если нужно незаметно подобраться или в тенях постоять и послушать.

Марьяна знает, что некромантов часто используют для дел тайных. Их тоже учили, и на войне пригодилось… но об этом обычно не говорят, всё верно.

— По нежити нас тоже гоняли, страсть как гоняли. Мы уж все погосты знаем, что в Москве да поблизости. За четыре года всё попробовали. И обычных, и древних, и всяких шатунов.

— Кто это — шатун? Неупокоенный, который шатается? — не понял он.

Марьяна смеётся.

— Конечно, шатается. Это если вот, скажем, косолапый помер, да покою ему нет, и зима, холодно, вот он и шатается. Иногда всем семейством своим — и батюшка-медведь, и матушка-медведица, и медвежатки малые, только все неживые, одна шкура да кости. Я когда впервые супротив такого вышла, думала, прямо там со страху концы отдам.

— Но не отдали, — он улыбается.

И как же хорошо улыбается-то, прямо хочется смотреть и смотреть, глаз не отводить. Марьяна тоже улыбается.

— Кто бы мне дал, — воспоминания греют. — Там же были все наши: и Митька, и Бориска-князь, и Войтек, и Оленька, и Лёвка, и другие…

Сразу вспоминается её самый первый сольный практический выход — когда Оленька помогла, а Войтек с Лёвой добили вражин, и только Коля Малинин дурачился и ничего не сделал. Эх, Коля-Коля…

Нет, не нужно вспоминать, не нужно.

— Не все остались живы? — понимает он.

— Да, — Марьяна дышит, просто дышит, чтобы не разреветься, глупости это — реветь, только ещё не хватало, ей всегда говорили, что нечего реветь магу-некроманту.

— Так есть, — говорит он, берёт её за руку и держит, просто держит.

И почему-то ей не стыдно реветь перед ним, и она ревёт, впервые с того мига, как очнулась здесь и узнала, что перемирие всё же заключили, что она герой, а Савелий тоже, но — посмертно…

И она вовсе не понимает, как так выходит, но он обхватывает её своими руками, и гладит по голове, и шепчет что-то, наверное, утешительное. Давно, ой как давно уже никто её не утешал. Может, матушка? Когда Володька окаянный от неё отказался и с Зинкой уехал? И матушка в самую Москву отправилась, чтобы ей рассказать да рядом посидеть и за руку подержать, вот прямо как он сейчас? Или Оленька — потом, в Сибирске, когда все они туда на практику прибыли? В общем, давно.

— Всё пройдёт, Марианна, — говорит он. — Мы остались, и вы, и я. И что ж теперь, не жить, что ли?

Она отдышалась, пошевелилась. Не дело это — с чужим мужчиной обниматься, даже если и никто не видел. А вдруг видел, и расскажут каким-нибудь его знакомым? Или его начальству? Или её начальству, и что потом то начальство ей скажет? Вы, Марьяна Михайловна, тут по делу или по мужчинам?

Он, правда, руки-то сразу и опустил. И как-то это оказалось… холодно. Странно, да — тёплым весенним вечером и холодно.

— Вот, и нога ваша заживёт. Там перелом?

— Там очень много мелких переломов, — сморщившись от неприятного, сказал он. — Их собрали, но… Наступать на ногу пока нельзя, зато можно и нужно делать всякие процедуры, магические и обычные.

— У меня братик старший, Коленька, раз ногу сломал, и ему что только ни делали — и грязью из болота намазывали, и лампой какой-то специальной грели, и просто доктор-маг приезжал и силой своей лечил. Ничего, снова забегал как миленький. И вы тоже забегаете, вот увидите. Вы до войны-то где служили? Тоже по военной части?

— Тоже, — кивнул он. — Это отец последние годы преподавал в Академии, а я вот… так.

— Так значит, и вы преподавать сумеете в этой вашей Академии. Про нежить знаете, про другое тоже. Научить сможете.

Кажется, он хочет возразить ей, но тут из домика появляется медсестра — та самая, что смотрит за ними обоими.

— Ступайте ужинать, и давайте-ка я вам в бывшей гостиной подам, обоим сразу. Нечего по своим палатам прятаться, успеете ещё.

Марьяна делает вид, что запуталась в подоле платья — пока её собеседник поднимается на ноги и принимает устойчивое положение. И тогда они медленно идут в домик: он — потому что на костылях, а она — потому что голова у неё всё ещё кружится.

— Господин капитан, идите на осмотр! — зовёт Луи медсестра Марта.

— Какой ещё осмотр? Не должно вроде быть никакого осмотра, — бурчит Луи в ответ.

Сегодня сыро, на улице дождь, и больная нога разнылась. Он вообще не хотел подниматься с постели. Пытался читать — не читалось. Спать — не спалось. Можно было, конечно, позвать тётушку Мармотту, чтоб обезболила, но это ж нужно двигаться, тянуться до зеркала и всякое такое, а ему ой как не хотелось шевелиться. Вот и лежал-страдал.