Я — Коко Шанель
Шрифт:
Злые языки болтали, что это была ее месть работницам, которые в 1936 году заставили ее отступить и согласиться на их требования. Теперь они все остались без работы. Но Шанель лишь пожимала плечами, слушая нападки профсоюзных лидеров – таких опытных работниц конкуренты с руками оторвут. Да, платить будут меньше, но это уже их проблемы.
Еще больше смешили ее обвинения в дезертирстве. Чем она могла помочь французской армии? Сшить для них форму? Ну так для этого есть конкуренты, которые будут счастливы принять такой заказ, если он конечно вообще будет.
Уже после войны она говорила: «Как можно было предполагать, что найдутся люди, которые будут покупать платья?.. Мне казалось это невозможным… Ну что же, я ошиблась… Это послужит мне уроком. Что бы теперь ни случилось, буду делать свои платья. Верю теперь только в мою работу».
Их семья развалилась давным-давно, после смерти матери и бегства отца. И если с сестрами Коко все-таки выросла в одном приюте, то братьев она не видела много лет. Однако, став богатой, она разыскала их и помогла им вырваться из бедности.
Наследственность это или прихотливая игра судьбы, но оба ее брата стали ярмарочными торговцами, как их отец и дед. Шанель дала им достаточно денег, чтобы они бросили это трудное и не слишком прибыльное занятие. Люсьену она оплатила постройку дома, Альфонсу купила кафе, и обоим посылала ежемесячную ренту. Но с началом войны она безжалостно написала обоим, что ее дело пришлось закрыть, у нее самой серьезные денежные затруднения, поэтому рента прекращается.
Конечно, она не была настолько разорена, чтобы помощь братьям легла на нее тяжким бременем. Но чувствовала она себя крайне неуверенно. Теперь деньги ей шли только от продаж духов «Шанель № 5», да и за них ей пришлось несколько лет судиться.
Да и насчет братьев Коко не питала никаких иллюзий – она прекрасно знала, что они любят не ее, а деньги, которые можно от нее получить. Поэтому ее решение было окончательным. Кстати, сына своей покойной старшей сестры Джулии Коко не прекратила поддерживать даже в самые трудные для нее годы. Она заботилась о нем с детства, выучила его в лучшем английском колледже и даже подарила ему замок. В какой-то степени он был ее ребенком, ведь хоть и не она его родила, но зато она его воспитала. Для нее он был родным человеком, а не просто льстивым нахлебником, как братья.
Она поселилась в По, где несколько дней промаялась от скуки и неизвестности, после чего стала уже думать, что совершила глупость и зря уехала из Парижа.
В июне маршал Петен подписал перемирие с немцами. Светская публика стала возвращаться в столицу, решила вернуться и Коко. По дороге в Париж она остановилась в Виши, где ее поразили веселящаяся публика, дамы в модных шляпах, шампанское – казалось, светский сезон в самом разгаре, а никакой войны нет и в помине.
В Париже выяснилось, что отель «Ритц», где она жила, занят немцами. Правда, вещи Коко не тронули, и более того – какой-то немецкий генерал, узнав, что она та самая знаменитая Шанель, приказал, чтобы ей выделили в отеле номер. Правда, не такой большой, как она привыкла, но сейчас ей большего было и не нужно, ведь она удалилась от дел и собиралась вести тихий замкнутый образ жизни.
Вообще-то они уже не раз встречались, но прежде это было обычное поверхностное полузнакомство. Коко вспомнила о нем, когда ее племянник попал в плен в июне 1940 года, и обратилась к Динклаге с просьбой похлопотать за ее родственника.
Так началось их повторное знакомство, перетекшее в длительный роман, за который Коко потом много лет упрекали, обвиняя ее в предательстве родины. Она этих упреков совершенно не понимала, отвечая на них, как отвечала знаменитая актриса Арлетти, которую укоряли в связи с немцем: «Так не надо было их сюда пускать». Ей казалось смешным, что кто-то может видеть в ее романе с мужчиной на десять лет ее моложе какую-то политическую подоплеку.
В любом случае, свою связь они не афишировали. Они никуда не ходили вместе, не появлялись в свете, встречались либо у нее дома, либо на вилле «Ла Пауза». И не потому, что боялись осуждения, нет, просто Коко уже давно разлюбила активную светскую жизнь, а Динклаге опасался, что слишком громкий роман привлечет к нему излишнее внимание начальства, и его могут отправить на Восточный фронт, подальше от возможного скандала.
Но хоть они и вели себя тихо, все равно весь Париж знал об их романе. И после войны это могло Коко очень дорого обойтись…
К ней, как и ко многим, кто так или иначе общался с немцами, пришли два молодых человека с револьверами, вывели из отеля, посадили в машину и увезли в неизвестном направлении. Что за комитет ее арестовал, кто его возглавлял, какие обвинения ей предъявлялись – остается только гадать. Известно лишь одно – Шанель отпустили в тот же день. Не успели ее слуги испугаться, как она была уже дома.
Странно, необычно и подозрительно. Другие известные люди, обвиненные в коллаборационизме, отделывались отнюдь не так легко.
А вот Шанель отпустили сразу же, и даже счета ее не арестовали. Почему? Сама она никогда и никому об этом не рассказывала, но наиболее вероятный вариант – мощная протекция. Так быстро вырваться из рук фанатичных «чистильщиков» ей не помогли бы даже деньги, значит должен был вмешаться кто-то достаточно могущественный, чтобы ему не посмели возражать. Кто это был? Возможно, герцог Вестминстерский, а может быть и сам Уинстон Черчилль, кого еще послушались бы так быстро и даже не посмели возражать.
Но только ли из старой дружбы оба этих государственных деятеля могли помочь Коко? Или у них были более серьезные причины?
Легко догадаться, что название эта операция получила не просто так. В 1943 году Коко Шанель, до того старавшаяся не слишком проявлять себя и тем более не афишировать свой роман с Гансом фон Динклаге, неожиданно стала очень активно разъезжать по Европе и общаться с некоторыми влиятельными людьми. После разговора с ней, друг Динклаге, Теодор Момм, срочно отправился в Берлин, где долго беседовал с Шелленбергом. После этого немецкие оккупационные власти выдали Шанель пропуск, с которым она поехала в Мадрид, где как раз лечился ее старый друг Уинстон Черчилль. С ним самим ей встретиться не удалось – официально потому что он был очень болен, а неофициально – скорее всего дело было в том, что он не хотел с ней встречаться и ее выслушивать.