Чтение онлайн

— Этого никак не может быть, — отвечаю я, сбитый с толку. — Это на нее не похоже! Ты не расслышал. Конечно, не расслышал. Она всегда хотела, чтобы я был немного посмелее, чем есть. Ну, ты знаешь девчонок, им нравятся смелые парни.

Барабан не спорит.

— По всей вероятности, я ослышался, — говорит он. — Да, по всему видать, я ослышался.

Все в кабине звенит на тысячи голосов. Мы смолкаем. Что толку беседовать, когда сам понимаешь, что все эти слова — вздор и никому не нужны!

Барабан делает попытку закурить, но это ему не удается. Ветер тут же задувает огонек. Мой товарищ долго упорствует и, наконец, сдается.

— Закурим на земле…

Я говорю:

— Амантаев, пожалуй, уже добрался до Москвы.

— Он уже в столице, это точно, — отзывается Барабан. — На съезд опаздывать не полагается.

— Не могу я толком понять, почему Амантаев привязался ко мне, — продолжаю я рассуждать. — Если говорить начистоту, он мне не брат и не сват. Ни с того ни с сего приехал в Уфу и забрал меня с собой. Смешно, не правда ли?

Барабан говорит серьезно:

— Вижу, ты не в курсе событий. Когда Саратова неожиданно уехала за границу, у нас прошел один слушок. Не ручаюсь за достоверность, но рассказывали так.

В то воскресенье, 22 июня 1941 года, в Уфе должна была состояться свадьба. В доме невесты собрались гости. А жених задерживался. Так в ту ночь его и не дождались. Оказывается, воинская часть по тревоге была поднята и направлена на фронт… Война-то была долгая. Женщина не дождалась его, вышла замуж за другого… Первый жених после войны уехал в другой город, потом долго воевал, где-то учился. Потом его снова потянуло на родину.

— Это был Амантаев?

— Говорят, он.

— А невеста — это моя мама?

— Говорят, она.

Спазмы сжали мне горло. Неужели, правда?

Ураганный ветер так качнул башню, что мне показалось — настал наш последний час. Я даже чувствовал, как побелели мои губы. У Барабана застыли зрачки — таким я его еще никогда не видел.

— Ну, Хайдар, пришло время помирать.

— Ты что, очумел? Нечего хоронить себя раньше времени.

Барабан не трус, это я знаю. Просто он констатирует факты. Лицо его спокойно. Во рту папироска, и, как всегда, он жует мундштук. Но ему надоело жевать, он выхватил из зубов папироску и бросил ее в бездну, зияющую под нами.

Я взглянул вниз: люди суетятся по-прежнему. Но если мы упадем, то вместе с башней. Нас примут не руки, а земля.

— Эй, мальчишка, не раскисать!

В следующее мгновение с грохотомнал етел ветер; с соседнего здания унесло половину крыши. Что-то ударило о наш кран. В воздухе замелькали кирпичи, листы железа…

И сразу же потух свет. Стало темно, как ночью.

— Шабаш! — сказал Барабан, положив руку на мое плечо. Я почувствовал, что башня плавно склонилась налево, будто чуточку скользнула в воздухе. Падаем? У нас же был составлен план на всю неделю, Айбика! И я шепчу ее слова: «Воскресенье наше»… Наше! И никто его у нас не отберет…

Я жду: вот-вот должны опрокинуться. Но нет. Ураган исчез внезапно, как и налетел. Он, вероятно, зло шалит уже где-то в горах, выворачивая с корнем деревья, устраивая обвалы, сдувая неосторожных людей в пропасть.

— У тебя, браток, висок побелел!

Это не сразу дошло до моего сознания, да и какое это имело значение, если мы остались в живых?

Пусть в девятнадцать неполных лет будет седина! Черт с ним, с виском!

Я говорю себе: ты, парень, как будто исполнил свое первое дело…

Перед тем, как взяться за перо, чтобы написать это послесловие, я вновь перечитал многое из того, что написал Анвер Бикчентаев. И вдруг, как обобщающая мысль, пришло мне на память одно из писем А. М. Горького знаменитому автору «Педагогической поэмы» А. С. Макаренко. Я имею в виду такие строки горьковского письма: «Хорошую Вы себе душу нажили, отлично, умело она любит и ненавидит».

А вспомнилось это, видимо, не только потому, что эти красивые и глубокие слова — без боязни ошибиться — можно отнести и к Анверу Бикчентаеву, но и потому вспомнилось, что все творчество Бикчентаева, обращенное по большей части к читателю молодому и юному, защищает коммунистические, макаренковские принципы воспитания, исходит из этих принципов.

Как-то я высказал в литературной печати мысль, что в бикчентаевском творчестве явно усматривается гайдаровская интонация. Этого мнения я придерживаюсь и сейчас. Но ведь творчество Аркадия Гайдара находится, несомненно, в прямом родстве с коммунистическими принципами Антона Макаренко! А вот и кредо самого писателя Бикчентаева, полемически направленное против иных «опекунов» детской литературы: «Гайдаровско-макаренковское отношение нам ясно. Оно исходит из принципа, что с детьми надо разговаривать забавно, но серьезно, не становясь на колени, не сюсюкая, не скрывая от них большую правду жизни, помня, что мы готовим смену борцов, а не людей, приспособленных к мещанской жизни».

Слова эти сказаны А. Бикчентаевым еще в 1958 году в его докладе о детской и юношеской литературе на выездном пленуме Оргкомитета Союза писателей РСФСР, проходившем в Уфе.

В последующие после упомянутого пленума почти два десятилетия Анвер Бикчентаев вновь и вновь доказывал делом, что в своем творчестве сам он свято придерживается таких принципов. В качестве наиболее типичного примера, если говорить о книге для детей, я бы привел его повесть «Большой оркестр», любовно принятый широким читателем, и не только юным. И, конечно же, не случайно известный литературный критик Берта Брайнина, выступая с оценкой этой повести на страницах «Литературной газеты», назвала свою статью «Радость открытия». Прочитав «Большой оркестр», Брайнина почувствовала себя, как она пишет, «увлеченной, покоренной новизной и талантом». Она усмотрела в этой «горячей и боевой» повести именно макаренковские принципы воспитания, особо подчеркнув, что «лирический юмор, мягкость рисунка — эти особенности стилевой манеры Бикчентаева — отнюдь не делают картину изображенной им жизни идиллически светлой и бесконфликтной». Справедливо замечает она, что повесть «направлена против» словесного воспитания», против лицемерия, против тех, кто не понимает и не уважает ребенка, не видит индивидуальных особенностей детских характеров».

Добавлю от себя, что эту характеристику «Большого оркестра» я бы распространил и на многие другие произведения писателя.

Сравнительно недавно мне довелось побывать в Уфе, и я посетил Анвера Гадеевича, с которым дружу со времен Отечественной войны (мы оба довольно продолжительное время трудились в одной и той же фронтовой газете). В это посещение я впервые увидел собранные вместе издания его книг, достигших ныне общего тиража 4,5 миллиона экземпляров. Автор сам переводил их с башкирского на русский. А через посредничество русского языка они широко разошлись не только по всем союзным республикам, но и переведены на родные языки читателей ряда стран зарубежных. О причинах этого не приходится гадать. Она прежде всего в том, что Бикчентаева интересно читать. И не только интересно, но и поучительно: в его творчестве в значительной мере достигнут сплав лирической субъективности и эпической героики, становится все более органичным слияние требований искусства и педагогики (да он и сам, как известно, начинал свою трудовую биографию с педагогической практики!). Если к этому добавить, что Анвер Бикчентаев описывает реальных героев нашей действительности, наших современников, людей эпохи становления нового характера, новой морали, новых норм личных и общественных отношений (причем герои его преимущественно из рабочей среды, особенно автору знакомой), то станут особенно ясны истоки его популярности как художника.

О Бикчентаеве справедливо говорят как о певце современности. Впрочем, и сам писатель в диалоге с редактором своих произведений, опубликованном в 1969 году в качестве предисловия к однотомнику, вышедшему в издательстве «Молодая гвардия», заявил категорически, что историческая тема его не увлекает. «Мне всегда, — сказал он, — хочется быть соучастником тех или иных жизненных событий, а в той истории, которую сделали люди до меня, я, естественно, уже не смогу принять какое-либо участие…»

Мысль автора, в общем-то ясную, хотелось бы все же несколько развить. Было бы ошибочным понимать дело так, что Анвер Бикчентаев избегает ретроспекции. Нет, разумеется. Но его интересуют по большей мере не просто «те или иные жизненные события», а именно та живая современность, которая просится в герои эпопеи, те события, при которых наиболее бурно и зримо проявляет себя революционная энергия коммунистического строителя или защитника Родины. А это означает, пользуясь выражением В. И. Ленина, живописать историю современности, когда автор выступает и как историк-лирик, исследователь исторических событий. Разве можно сказать, к примеру, что в таких этапных произведениях Бикчентаева, как романы «Лебеди остаются на Урале» или «Я не сулю тебе рая» вовсе отсутствует «историческая тема»? Нельзя этого сказать. Разумеется, в обоих этих произведениях, как и в других, главная забота писателя целеустремлена к художественному исследованию социальной практики человека, к его сложному интеллектуальному и эмоциональному миру, миру наших дней. Но в том-то и суть, что дни эти, каждый в отдельности, значительностью своей творят вместе с тем и историю. Сколько уж лет прошло, как взволновался невиданными событиями аул Карасяй, откуда пошла Большая Башкирская нефть; аул, прекрасно описанный Бикчентаевым. А книга продолжает волновать нас и сегодня. Почему же? Не только потому, что она сюжетно остра и запечатлела неповторимые человеческие характеры, но еще и потому, что в ней нестареющая прямая ретроспекция, по самому характеру своего действия привлекающая читателя острой актуальностью как повествование живого свидетеля и участника больших социально-исторических изменений, происшедших в Башкирии за годы Советской власти; событий, вызвавших коренные перемены в духовной жизни, в быту, в исторической судьбе башкирского народа. Было бы иначе — упомянутые романы интересовали бы сегодня лишь историков литературы или биографов.