Чтение онлайн

Дроу делили Подземье с хаглаками — народом, по описанию схожим с дварфами. Низкорослые, трудолюбивые работяги, не смотря на свою агрессивность и вспыльчивость, сносно уживались с тёмными и светлыми эльфами. Соблюдая нейтралитет, общались со всеми и вели бойкую торговлю на обе стороны.

Не думаю, что хаглаки обладали феноменальной дипломатичностью. Скорее и окхилин и айтликх’ар предпочитали не провоцировать мелкий и склочный, но очень полезный народец, приносящий всеобщую выгоду.

Ещё на Дошхоре водились оборотни, но считались полудикой, отсталой и малочисленной расой. Известно о них было немного из-за замкнутого и обособленного образа жизни. Или просто никто не разглядел резонов от контактов с ними.

Остальные существа Наземья и Подземья считались неразумными.

Я понемногу начала разбираться в географии и истории, общественном строе каждой расы. Наконец-то научилась различать оттенки отблесков на сводах пещер Теймхентора, которые оставляли Иналу и Эо — парные луны этого мира. Их закаты-восходы знаменовали начало и окончание суток.

Раз в сорок дней на местное небо взбиралась печальная Луна — третья луна Дошхора. Она проводила длинную ночь в одиночестве. По её яркому белому свету отмечали конец текущего и начало нового оборота.

Лучи Тойтэ Подземье не видело никогда.

Наверное, мне стоило искать способы вернуться назад, на землю, методично перелопачивая горы рукописной информации. Но сил хватало только на то, чтобы проштудировать отобранные для обязательного изучения главы, и провалиться в короткий обморок ещё на подлёте к подушке.

Читать приходилось много — я пришлая. Я не знала простейших вещей, и это до воплей бесило свирепого няня. Длинноухий наставник совсем не отличался добрым нравом, был немногословен и очень жесток, вкупе с этим охотно выпячивал свою откровенную брезгливость. Делал вид, будто ему хочется как следует отмыться после общения со мной.

Впрочем, скоро я узнала, что жестокость, боль и высокомерие — непременные спутницы жизни дроу от рождения до смерти.

Я возненавидела дзабблаха всей душой, поначалу. А потом сил не осталось даже на ненависть. От хронической усталости и постоянной боли наступило отупение и полное выгорание эмоций. Я поняла, что меня методично ломают, когда поймала себя на том, как жадно ищу одобрение в злющих голубых глазах.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Я впервые попыталась сбежать. Если можно назвать побегом бесцельное блуждание в бесконечных лабиринтах подземного города и прятки от каждого встречного. Меня нашли, как только я поняла, что окончательно заблудилась.

Наказание было жестоким и обидным от понимания, что никто никуда не сбегал. Дрессированной зверушке ослабили поводок, чтобы вовремя за него дёрнуть и показать — деваться некуда.

Тогда и случился первый приступ.

Зыбкая дрёма не отпускала.

Невыразимо приятные, бережные поглаживания.

Невесомые ласки крупных пальцев, нежно обводящих каждый позвонок.

— Лунокожая, — тихий, на грани слышимости, шёпот.

Дроу зарылся лицом в мои растрёпанные волосы, хрипло выдыхая: — Исста аиньен. Далхр`ил олот.

Я сонно завозилась, не смущаясь ни собственной наготой, ни обнажённым, явно возбуждённым телом снизу.

К чему переживать? Я быстро растеряла лишнюю стыдливость и привыкла, что щеголять нагишом здесь так же естественно, как дышать или есть.

Нагота не была постыдной. Никто, разумеется, не расхаживал, в чём мать родила. Одежда, как и причёска, была показателем статуса. Вернее, количество и стоимость того, что на тебе надето. И вид обнажённой натуры не воспринимался как приглашение к близости.

— Спи, — сварливо буркнул живой матрас. — Тебе ещё немного нужно отдохнуть, — и сжал клешню на моих ягодицах.

Спи так спи. Я послушно затихла, как дохлый опоссум — невыносимо хотелось урвать пару минут безмятежности до того, как шёпот и нежность сменятся бранью и рукоприкладством.

Нет, длинноухая зверюга даже временами не становилась пушистым зайчиком. Хоть, порой, я и чувствовала на себе странные, долгие взгляды, что никогда не могла прочесть. И то состояние полусна-полуяви после каждого приступа… Чего только в нём ни пригрезится…

Я была уверена, что это выверты истерзанного болью сознания, когда жестокие руки ласкали нежнее шёлка, и мной, грязноволосым уродцем, искренне восхищались.

Я, наконец, рассмотрела себя, и поняла, что по земным критериям не стала безобразной. Скорее, наоборот.

Источник изменил меня, не спорю. Сейчас я выглядела помолодевшей копией себя после серьёзного апгрейда. Но люди тоже считают чрезмерные отступления от привычной внешности экзотикой, а, порой, уродством. Поэтому стоит ли обижаться, что поначалу необычную особь разглядывали с брезгливым любопытством, как в земном цирке наблюдают за разукрашенной карлицей? Меня заботила лишь невозможность слиться с толпой. Иллюзия здесь вряд ли поможет: мастеров обмана запутать сложно. Не было на Дошхоре существ с настолько бледной кожей и тёмно-шоколадными волосами. А карие глаза встречались только у животных.

Должно быть, именно вызывающая, по меркам этого мира, внешность заставляла верить пестующих меня дроу в особый дар. Но он не спешил себя проявлять.

Магия проснулась, я чувствовала это каждой клеточкой тела. И то, что призванные уникальны, теперь не казалось наивной сказкой.

Те два заката в тёмной каморке магия «врастала» в меня, в пришлую из пустого мира. Сила мрачного Подземья хозяйничала в непривычно хрупком теле, подстраивала под свои нужды, лепила из своей поживы достойное для себя вместилище.

Здесь тьма не равнялась злу, а свет не становился благодатью. Золотистые лучи Тойтэ дарили щедрую энергию всему Наземью, а вездесущая тьма питала тех, кто был лишён ясного дня.

Дети Дошхора с рождения легко принимали ту или иную силу. Редкие исключения — ихвэ через страшные муки и боль обретали запоздавший дар. Новообращённый мог не пережить инициации, любая помощь исключалась. Ведь вмешиваться в предначертанное немыслимо.

Эйлахшим. Сумей пройти свой путь. Ты выживешь или умрешь в мученьях недомагом.