Чтение онлайн

— Мрай, ты не понимаешь, верни, — мальчишка безуспешно попытался вырвать флягу. Я сжал тонкую шею и зло зашипел в круглые от страха глаза:

— Кому ты это собрался давать, говори! — сильнее сомкнул на горле пальцы.

— Госпожа… Ей плохо… приступ… — захрипел поганец, вырываясь. — Я должен ей дать…

Ах, ты тварь! Я её еле вытащил, а ты хочешь добить?!

Я и не пытался рассчитывать силу. Врезал, куда пришлось, но хитрая мразь не сдавалась.

— Я не могу всего рассказать! Отдай! Ты не понимаешь, что делаешь! — канючил гадёныш, согнувшись.

— Что здесь происходит? — прозвучало тихое от двери.

Мы оба повернулись на звук. Ей было, действительно, плохо, и могло стать ещё хуже, если бы я не успел.

— Ничего неожиданного. Твой драгоценный сопляк тебя просто травит. Госпожа, — как вовремя. Теперь пусть узнает, кого пригрела в собственной постели. Но она, проследив за льющейся жидкостью, просто тихо прикрыла дверь.

Глухой звук падения заставил быстро сорваться с места. Ноамат лежала на полу. Тонкое тело выкручивали судороги. Я придержал ей руки и ноги, чтобы она себя не калечила. Осторожно перенёс на кровать. Убрал от лица спутанные волосы, мельком отметив залитые чернотой глаза.

— Почему не делаешь то, зачем она тебя держит? — зарычал в сердцах в сторону застывшего столбом поганца.

Мне не нужно было объяснять, что происходит. Я прекрасно помню, как бунтует дарованная Темнейшей сила. Я пережил эти приступы много раз. Вернее, чудом выживал после каждого. Бешеная сука, которой меня подарила мать, любила доводить себя до края. И тогда приходилось особенно туго.

— Почему вместо этого ты её травишь? — стёр пальцами кровь с прокушенных бледных губ.

Я ни разу не видел мальчишку побитым или униженным. Не замечал следов от плетей или пут. И особенно бесился от того, каким довольным он выходил из спальни ноамат, когда подолгу в ней оставался. Что-то не сходится…

— Я не знал, что содержимое фляги токсично, — Нит рухнул на колени у постели и уткнулся лицом в ладони. — Госпожа говорила, что это лекарство ей помогает. Показала, какая доза нужна, если случается приступ. Эликсир готовил лекарь в махтэри. Он лично его передал. Мне не доверял. И теперь я не знаю, что делать, — опустил руки, уставившись на меня полными слёз глазами. Сопляк!

— Мне объяснить, что должен делать наложник в постели? — и самого перекосило только от мысли, что сейчас покорно уйду.

— Госпожа, — мальчишечьи скулы побагровели, — она запретила. Сказала, не сметь даже думать, — тощее недоразумение стыдливо отводило взгляд. — И я никогда… я ни разу…

Понятно.

— Вон, — пацан не выдержит той мощи, что скопилась сейчас в маленьком женском теле, если ноамат его ни разу не брала.

— Но она запретила и тебе!

Что этот надоедливый говнюк пытается мне объяснить? Погладил кончиками пальцев бледную щёку, краем простыни промокнул испарину с высокого лба. Когда на шее проявится чёрная сетка сосудов, она умрёт.

— Вон, я сказал! — рявкнул погромче. Надеюсь, печать принадлежности меня не убьёт.

Я впервые брал женщину.

Не отдавался в жестокие жадные руки очередной госпожи. Не подставлялся под умелые ласки продажных любовниц. А, именно, брал.

Брал ту, что меня не желала. Ту, что сам вожделел до дрожи. Но, видят боги, я не хотел, чтобы всё было именно так.

Я столько раз представлял, как это случится. Нередко грезил ночами, как разожгу ответную страсть в тёмных манящих глазах. Видел, как наяву, по-детски хрупкие пальчики на собственных плечах и маленькие скрещённые ступни на пояснице.

Моя лунокожая ноамат, я хотел бы снимать с твоих губ стоны удовольствия, а не боли. Я хотел показать тебе всё, что умею, доказать, что я лучший и достоин быть рядом с тобой.

Но вместо этого сжимаю над темноволосой головой тонкие запястья и грубо вклиниваюсь между судорожно сжатых колен.

Она совсем сухая и слишком маленькая для меня. Смоченный слюной палец еле втискивается в узкое лоно. Прости, моя карамельная девочка, нам не осталось времени на нежности.

Она хрипит и выгибается всем телом.

— Ну же, впусти, моя сладкая Со, — хватаю ртом раскалённый воздух.

Меня спасает только то, что её сознание блуждает в океане боли, что причиняю ей не я, сбесившаяся тьма. Скриплю зубами, чтобы не разораться в голос. Так горячо и тесно, так хорошо и больно, что не осталось сил держать себя в руках.

Медленно, чуть покачивая бёдрами. Я не хочу причинить ей ни капли лишних страданий, но упускаю контроль, стоит её магии почувствовать меня.

Найлих ксукулл. Поющие в унисон. Дар тёмных богов и проклятие, сила и слабость, свобода и вечная зависимость.

Захлёбываясь потоком сырой силы, не сразу понял, что всё же оказался прав. Яркое как вспышка удовольствие. Ограничители ссыпаются трухой. И лишь на чистом упрямстве притягиваю к себе поближе ту, что никому не позволю коснуться или обидеть и никуда от себя не отпущу. Бегло залечиваю повреждения, обнимаю крепко-крепко и глупо улыбаюсь, проваливаясь в сон.

Найлих ксукулл. Поющие в унисон. Теперь я знаю, как это бывает…

Однажды приходит момент, когда оставляет надежда. Когда сдыхает здоровая злость, сменившая истаявшие силы. Когда врождённое упрямство не движет больше осточертевшую борьбу за жизнь. Холодно.

Можно уцепиться за соломинку. Как кошка, удержаться на одном коготке, если есть ради чего барахтаться. Если в груди болезненно бьётся клубок привязанностей, долга, любви или истинной дружбы. Но невозможно удержаться на плаву, когда внутри пустота и бесконечная усталость. Холодно и темно.

Боль в этот раз была настолько сильной, что меня вышибло из сознания одним мощным ударом, поволокло потоком в ледяную бездну, лишая возможности вынырнуть за спасительным глотком воздуха. И стоило ли?

Малодушно захотелось пойти ко дну. Исчезнуть, погаснуть, больше не быть…

Ради чего пытаться выжить, если всё, что когда-то держало, безвозвратно потеряно.

Тепло. Робкое и слабое, как скупой луч зимнего солнца, торопливо коснулось щеки и исчезло. Но его хватило, чтобы последним рывком приподняться над толщей чернильных вод и на мгновенье ослепнуть от яркого света. Антрацитово-чёрное светило странными снежно-белыми лучами выглаживало поверхность безбрежного океана, звало, манило к нему приблизиться, чтобы хоть чуть согреться.