Чтение онлайн

— Беверли, да я же тебе сказала.

— Ни хрена ты мне не сказала! Детали, детали выкладывай. Вот ты мне скажи: я когда-нибудь от тебя что-нибудь скрывала? То-то же! А должок платежом красен. Я хочу знать все — слышишь, все!

— Да чего ты привязалась? Ничего интересного там не было. И вообще, я так устала. Дай поспать, а? Потом поговорим.

— Слушай, ты хотя бы скажи: вы ведь в одной комнате ночевали?

Неловкая напряженная пауза… Шарлотта хотела бы соврать, но как именно выкручиваться и что придумать в качестве правдоподобной лжи, она, убей Бог, не представляла Да и выбора-то не было: теперь она уже понимала, что никто из сейнт-реевских жеребцов, а уж тем более Хойт Торп, не стал бы снимать отдельный номер для приглашенной им девушки. Скажи такое — да тебя на смех поднимут. Именно поэтому никто из крутых парней ни за что не пошел бы на такой шаг, порочащий их мужское достоинство. Ну на хрена тащить с собой девчонку, если ей нужен отдельный номер? В общем, пытаться провести на мякине такого стреляного воробья, как Беверли, было бы просто глупо.

Отказавшись от этой затеи, Шарлотта сказала:

— Да.

— Ну, и-и-и-и…

— Ну, и мы в этом номере не одни были.

— Ну-у-у?

— Гну. Мы там вчетвером ночевали. Больше всего это было похоже… на… на поход. Спали все вповалку, вот и все. Так что и рассказывать нечего.

— Bay! На поход похоже, говоришь? И ничего там не было? Ты у нас, конечно, скромница хренова, но кому ты мозги паришь?

— Я не говорила, что ничего не было. Но ничего особенного или существенного — это точно.

— А-а-а-а! Значит, что-то все-таки было — только несущественное?

— Слушай, думаешь, я помню? Я так напилась, что вообще вырубилась. Меня утром еле растолкали, так что я и не помню ничего.

— А-а-а, значит, девочка была в отключке. В осадок выпала. И это наша мисс Шарлотта! И кто бы только мог вообразить такое! Ты что думаешь, я вчера на свет родилась? Считаешь, я не догоняю, что ты просто отморозиться хочешь?

— Да никто никого не отмораживает. Ну, не помню я ничего. Не помню.

— Значит, не хочешь рассказывать? Ну и вредная же ты все-таки девчонка. — Беверли хихикнула. — Не хочешь поделиться со своей же собственной соседкой? Брось, Шарлотта, не будь такой стервой!

В голове и перед глазами — сплошной туман. Держаться, надо держаться.

— Не сейчас, Беверли… Я хочу поспать, и потом мне еще сегодня письменную работу доделывать. Давай я тебе в следующий раз расскажу.

Молчание. Долгая пауза. Саркастический вздох и процеживаемое сквозь зубы — в такт музыке — ругательство. Наконец:

— Знаешь что я тебе скажу, соседка? Сука ты последняя. Тошнит меня от тебя. Ты уж извини — проблеваться хочется.

Беверли исчезла. Вышла из комнаты, не хлопнув демонстративно дверью, но вполне убедительно клацнув замком. Уже по одному только этому звуку можно было понять, что она думает о Шарлотте.

Та осталась лежать с закрытыми глазами, пытаясь придумать, как отмазаться от дальнейших расспросов и чт'o отвечать, если уж совсем припрут к стенке. Нужно было разработать связную схему вранья: гладкого вранья, ловкого вранья, правдоподобного вранья, ошеломляющего вранья, успокоительного вранья, наконец, вранья, отвлекающего от самых скользких тем. Эти размышления настолько захватили Шарлотту, что она и сама не заметила, как уснула.

Телефонный звонок. Почему-то темно! Она никак не могла сориентироваться. Сколько времени? За окном темно и в комнате тоже. Беверли нет. Шарлотта ничего не понимала Кто же звонит? Может, это Хойт? Он хочет извиниться! На самом деле в глубине души она прекрасно понимала, что это… это… и все-таки скатилась с кровати и дотянулась до телефона.

— Алло!

— Алло-о-о-о-о! — Голос Беттины. — Ну-у-у-у? Как все прошло?

— А, привет, — сказала Шарлотта, как ей казалось, самым ровным, безучастным, ничего не выражающим голосом.

— Что там с тобой? Будь это кто-то другой, я бы подумала, что налицо тяжелый случай отходняка после пьянки. Ну давай хоть в двух словах: весело было?

— Да. Весело.

— А по твоему голосу не скажешь.

— Я так устала.

— Да что случилось-то?

— Знаешь, мне сейчас ну просто совершенно некогда. Времени совсем в обрез, завтра надо сдавать реферат по английскому.

— Слушай, ну брось, — уже не просила, а просто умоляла Беттина. — Я из библиотеки звоню. Сама понимаешь, мне же до смерти интересно.

— Нет, серьезно, мне надо реферат закончить. У меня из-за этой поездки на всю неделю домашние задания не сделаны. Давай потом поговорим.

— Ну ладно. Договорились. Пока, увидимся. — Беттина повесила трубку, явно обиженная.

За вечер телефон звонил еще несколько раз, но Шарлотта не снимала трубку. Больше всего на свете ей сейчас хотелось уснуть и забыть Дьюпонт навсегда, забыть вообще о его существовании, а еще лучше — вернуться домой к маме с папой и там забыть о существовании этого проклятого Дьюпонта. Забыть? Как же. Там, в Спарте, забудешь о том, чтобы забыть. Весь округ только и будет говорить, что про твой Дьюпонт. Как же убедительно придется им врать, чтобы хоть как-то внятно объяснить, почему Шарлотта Симмонс позорно, как побитая собака, вернулась обратно за хребет Голубых гор из того большого мира, где ее ждали великие дела… Возвращение Шарлотты Симмонс в Спарту с ее тремя светофорами… У девушки в голове вдруг всплыл образ из «Утраченных иллюзий» Бальзака — тайное возвращение Люсьена де Рюбампре из Парижа в Ангулем: как он едет на запятках кареты среди багажа, спрятавшись между чемоданов, саквояжей и коробок… Да уж, точно подмечено: утраченные иллюзии… Литературные параллели быстро напомнили Шарлотте о письменном задании, которое нужно было выполнить к утру следующего дня. М-да, творчество Мелани Недерс в интерпретации Сьюзен Зауэр… Хороша тема, нечего сказать. С самого начала Шарлотта была против того, чтобы долго и на полном серьезе анализировать эту работу. К сожалению, у руководителя семинара было другое мнение на этот счет. Этот семинар вела вечно раздраженная и обиженная на весь мир мисс Дзуккотти — п. с., что расшифровывалось как «преподаватель-стажер». На самом деле стажерами чаще всего назначали отрабатывавших педагогическую практику аспирантов. Обычно заниматься с ними было интересно, но мисс Дзуккотти представляла собой совершенно особый случай. Сьюзен Зауэр была ее кумиром, а ее исследование творчества Мелани Недерс казалось молодой преподавательнице шедевром, вершиной мировой художественной критики. В своем почитании она зашла так далеко, что даже специально распечатала и раздала студентам, посещавшим ее семинар, критическую статью, посвященную критическому анализу Сьюзен Зауэр творчества Мелани Недерс. Шарлотта проглядела полученный материал и тотчас же определила его для себя как метафизическую сентиментальность, помноженную на саму себя, то есть возведенную в квадрат. А вот как извлечь квадратный корень здравого смысла из метафизической сентиментальности весьма посредственного толка, взятой в совокупности с налетом цинизма, этого преподаватель-стажер почему-то не объяснила… Больше всего эта статья напомнила Шарлотте пыхтящее и свистящее дыхание старой дамы… «Черт побери, неужели мне в моем состоянии придется всерьез ковыряться в этом словоблудии и пытаться выудить из него хотя бы крупицу здравого смысла, — ощущая бурю внутреннего протеста, подумала Шарлотта. — Тратить последние силы и далеко не лишние мозговые клетки на то, чтобы разобраться, чем одна истеричная старая курица приводит в восторг другую истеричную старую курицу? Ежу ведь понятно, что сама Мелани Недерс — просто удачливая психопатка, а ее творчество — бред сумасшедшего. И какого же черта анализировать статью, в которой анализируется другая статья, посвященная этому бреду?» Шарлотта решительно села за стол, взяла ручку и, придвинув пачку линованной бумаги, коротко и не особо задумываясь над формулировками изложила суть своих соображений по поводу этих эпохальных исследований. В конце концов, что за идиотка эта Зауэр? И что за старая маразматичка эта Рене Саммельбанд, написавшая статью, посвященную работам вышеуказанной идиотки? Закончив писать, Шарлотта перечитала получившийся у нее текст, занявший всего три страницы. До сих пор она никогда не сдавала работ меньше чем на шесть-семь страниц. По стилю, по незавершенности формулировок сразу можно было понять, что писалось это второпях и не слишком прилежно. Но в конце концов сделано — и это главное. Формально задание можно было считать выполненным. В любом случае девушка понимала, что на лучшее у нее в данный момент не хватит ни сил, ни терпения. Больше всего на свете ей сейчас хотелось забыться. Конечно, пока она еще в состоянии, нужно бы сходить в библиотеку, набрать этот текст, по ходу дела поправить ошибки, а потом распечатать. «Так и сделаю, — подумала Шарлотта. — Вот только передохну немножко». Девушка прилегла на кровать, и буквально через пару минут сон сморил ее. Она уснула как убитая.

Через несколько часов — сколько именно времени прошло, она понятия не имела, — ее разбудила Беверли, вернувшаяся домой… ну, вернулась, и ладно… На этот раз прикидываться спящей Шарлотте не понадобилось; впрочем, и Беверли, похоже, не собиралась настаивать на продолжении так неудачно начавшегося вечера воспоминаний.

На следующее утро, в понедельник, Шарлотте никак не удавалось заставить себя встать. Будильник звонил раз за разом каждые десять минут, и она с той же методичностью давила на кнопку, уверяя себя, что уж в следующий-то раз непременно оторвет голову от подушки и, немного поторопившись, успеет сделать все, что запланировала на утро. А где же Беверли? Ушла, слава Богу. А впрочем, какой смысл в том, чтобы вставать, собираться и куда-то идти, будь то занятия или что-нибудь еще? Что, собственно говоря, ждет ее впереди, если, конечно, не считать бесконечных и не слишком приятных расспросов Беттины — если та вообще будет с ней разговаривать после того, как Шарлотта нахамила ей по телефону, — и Мими? Ну да, а рано или поздно и Беверли, явно почуявшая запах крови, все же возьмет след и в самый неподходящий момент пристанет к ней уже не с расспросами, а с настоящим инквизиторским допросом. В общем, вплоть до самых каникул по случаю Дня Благодарения — а это будет через две недели — ничего хорошего от жизни ждать не приходилось. Выбор возможных моделей поведения тоже не поражал воображения своим разнообразием: закопаться в библиотеке, сидеть там, писать потихоньку рефераты и прочие домашние работы и стараться не видеться ни с кем из знакомых…

Господи, да ведь уже без десяти десять — а этот чертов семинар по современной драматургии как раз начинается в десять! А может… пошло оно все? Терять-то уже нечего. На мгновение Шарлотта почувствовала себя аллегорической статуей Самоуничижения, стоящей на пьедестале и улыбающейся аллегорической фигуре Скорби. Но здравый смысл возобладал. Не то чтобы ей очень захотелось идти на «любимый» семинар, но она просто призналась себе в том, что, прогуляв пару и провалявшись это время в постели, потом будет чувствовать себя еще хуже. Девушка пулей вылетела из постели. Под ногами, там, где Шарлотта их бросила, валялись ее джинсы. «Дизель»… те самые джинсы, которые, казалось, были нужны ей просто позарез… Сейчас ее перекосило от одного взгляда на них. Шарлотта поспешила надеть все то же старое платье с набивным рисунком, а поверх него — не менее заслуженный толстый бледно-голубой свитер, собственноручно связанный тетей Бетти и подаренный ей несколько лет назад. Сандалии на ноги — и бегом на выход. У нее не было времени даже причесаться. Уже взявшись за дверную ручку, Шарлотта вдруг вспомнила, что чуть не оставила на столе подготовленную накануне письменную работу. Она развернулась, подбежала к столу… черт возьми!.. ни в какую библиотеку она ведь вчера так и не пошла, реферат так и не распечатала! Проклиная себя за лень и сонливость, Шарлотта схватила исписанные листки и выскочила в коридор. Едва оказавшись на улице, она перешла на бег — точнее, на спринт, — чтобы как можно быстрее добраться до библиотеки. Черт! В сандалиях особо не разбежишься! Она решительно сорвала их с ног, схватила в левую руку и, сжимая в правой листки с домашней работой, помчалась босиком. Развив наконец полную скорость, Шарлотта на всех парах летела по диагонали через двор, по боковой дорожке, а затем через Главный двор по направлению к величественному, в три этажа высотой, парадному входу в Дьюпонтскую мемориальную библиотеку. Попадавшиеся ей навстречу студенты так и ржали, когда она пробегала мимо, — что ж, она действительно представляла собой комичное зрелище: листочки в одной руке, сандалии в другой, босая, непричесанная. О'ке-е-е-е-ей… Добралась. Шарлотта как бронебойная пуля пронеслась через всю библиотеку к компьютерному классу. Едва ли не впервые она ни на миг не задержалась в огромном холле и не посмотрела, запрокинув голову вверх, на уходящий на много этажей вверх сводчатый готический потолок. Вслед ей по-прежнему доносился смех. И чем дальше она бежала, тем громче и откровеннее смеялись над ней все встречные. Что ж, с точки зрения среднего дьюпонтского студента, эта жалкая тень некоей Шарлотты Симмонс, бледная, босая и растрепанная, была достойным осмеяния объектом.

К тому времени, как три страницы были с бешеной скоростью набраны на компьютере и распечатаны, пот ручьем катился по лицу Шарлотты. Она прекрасно понимала, что вонь от нее исходит, должно быть, нестерпимая. Накануне она не приняла душ, а сегодня еще и вспотела. Времени не оставалось уже ни на что, даже на поиски степлера. Свернув листы в трубочку и зажав их в руке, как эстафетную палочку, а в другой по-прежнему держа сандалии, она все в том же спринтерском темпе понеслась по направлению к корпусу Данстон, где и проходил злосчастный семинар. На бегу она обратила внимание, что на улице гораздо прохладнее, чем она думала. Опоздала она в итоге почти на двадцать минут. Перед дверью на миг остановилась, опустила сандалии на пол, обулась, открыла дверь и вошла. Черт, черт, черт! Ремешок на левой сандалии перекрутился так, что подошва легла практически поперек ступни, и пятка оставалась наполовину на полу. Остановиться и поправить? Нет, слишком поздно. В итоге ей пришлось идти, прихрамывая и подволакивая ногу. Последними штрихами стали тяжелое, прерывистое, хриплое дыхание и дрожь, бившая девушку после пробежки на излишне свежем воздухе. При ее появлении мало кто удержался от смешка или хотя бы улыбки. Лицо Шарлотты раскраснелось от бега и по-прежнему было покрыто капельками пота, стекавшими со лба вниз. Волосы ее с одного бока торчали в разные стороны, как растрепавшаяся вязанка старого сухого камыша, а с другого были примяты — явно от того, что она всю ночь проспала на одном боку, ни разу не перевернувшись. Что касается одежды, то Шарлотта просто поспешно напялила ее, как попало, чтобы прикрыть наготу и не замерзнуть. На то, чтобы подумать, как она будет выглядеть, у нее не было времени. На свитере, на самом неудачном месте, оказалось пятно, как будто Шарлотта опрокинула себе на живот чашку с какой-то жидкостью. Проеденная молью дыра под одним из рукавов наводила стороннего наблюдателя на размышления о том, есть ли на девушке лифчик. На самом деле его не было. Смешки и хихиканье становились все слышнее. На лице Шарлотты отразился страх… перед тем, что подумают о ней все остальные в аудитории. Каждым дюймом своего тела мисс Шарлотта Симмонс претендовала на звание пособия по изучению всех ущербных сторон человеческой природы, как физических, так и душевных: убогость, бестолковость, нерешительность, потливость, безответственность, слабохарактерность, отсутствие вкуса, отечность лица, безнадежная тормознутость, заплывшие глаза… в общем, вся она просто источала жар, пот, страх и адреналин. Особую пикантность этому образу придавали зажатые в руке Листки бумаги: мятые, влажные от пота, они выглядели так, словно в последний момент были спасены из когтистых кошачьих лап. Смешки, смешки, теперь уже почти в открытую, в полный голос. Мисс Дзуккотти как прервала свою лекцию на полуфразе, так и молчала до тех пор, пока это «чудо в перьях» не село на свободное место за большим семинарским столом. У остальных двадцати пяти или двадцати шести участников семинара было достаточно времени, чтобы внимательно рассмотреть это вспотевшее существо, жадно хватающее ртом воздух, как вытащенная из воды рыба. «Да уж, хороша Шарлотта Симмонс! — думала она сама. — Надо же было так опростоволоситься: написать реферат, в котором откровенно высмеиваются и подвергаются пристрастному критическому анализу те работы и сами эстетические стандарты, от которых без ума мисс Дзуккотти, — и при этом явиться на занятие не только с опозданием, так еще и в виде полного огородного пугала». Но в конце концов Бог с ней, с мисс Дзуккотти и ее обожаемыми дамочками-искусствоведами. Гораздо хуже было другое: на противоположном конце стола один из парней написал на клочке бумаги записку и передал ее другому. Тот, прочитав послание, бросил взгляд в ее сторону, после чего с многозначительной ухмылкой обернулся к «отправителю». Кто он такой? Ведь откуда-то она его знает! Да, Шарлотта была уверена: однажды в общежитии Сейнт-Рея она этого парня видела. Подумать только: утро понедельника — а он уже в курсе!