Чтение онлайн

Не прошло и суток, как она вернулась в Дьюпонт, а ее уже захлестнула такая волна одиночества, которая не шла ни в какое сравнение с тем, что испытала девочка, впервые приехавшая из далекой горной деревушки в блистательный Дьюпонт пять месяцев назад. Ведь в первом семестре какое-то время ей удалось прожить, сохраняя иллюзию, что она завела подруг — Беттину и Мими. Глаза у Шарлотты открылись, когда она узнала, что Беттина и Мими злорадствовали по ее адресу. Какие там близкие подруги! Всего лишь временный союз трех девчонок, решивших вместе пройти первый круг ада одиночества. Тоже мне, Тайная ложа избранных… Они держались друг за друга, потому что так просто-напросто было теплее, а кроме того, втроем легче убеждать себя в том, будто на самом деле ничего неприятного не происходит, никакие они не неудачницы и одиночество вовсе не их удел: вот, смотрите, у каждой есть целых две подруги. То одиночество, которое навалилось на Шарлотту после возвращения с каникул, уже нельзя было диагностировать как обычное «доброкачественное» заболевание — тоску по дому. Тоска по дому — это диагноз, но не приговор. Однако у Шарлотты не было даже этой надежды. Последняя поездка домой подтвердила ее худшие предположения: дом 1709 по Каунти-Роуд в Спарте, округ Аллегани, больше не был для нее тем убежищем, куда она могла вернуться в трудную минуту.

В общем, не было больше для Шарлотты ни дома, ни просто какого-нибудь места, где она могла бы мирно и спокойно приклонить голову. Автобусное путешествие из Спарты заняло почти двенадцать часов, считая два часа, потраченных на ожидание на автовокзале в Филадельфии автобуса в Честер, и полчаса, которые ей пришлось прождать уже в Честере местного автобуса в дьюпонтский кампус. Входя около полуночи в Эджертон-хаус и поднимаясь в комнату 516, Шарлотта молила Бога, чтобы Беверли не оказалось дома. Бог внял ее молитвам. Беверли уже вернулась — полуоткрытые сумки с багажом валялись на кровати и по всей ее половине комнаты, там, где она их побросала, — но успела куда-то смылиться. Шарлотта, не распаковывая вещи и почти не раздеваясь, выключила свет и повалилась на кровать. Она провалялась в ужасном состоянии, не смыкая глаз, мучимая бессонницей, почти до трех часов ночи, когда заявилась Беверли — пьяная в хлам, невнятно бормочущая в хмельном бреду какую-то чушь. Шарлотта притворилась спящей. Так она и пролежала без сна всю ночь напролет, слушая, как Беверли храпит, сопит, бормочет, икает и рыгает в пьяном забытьи. В шесть утра Шарлотта встала. Естественно, вылезать из кровати в такую рань без уважительной причины не стал бы ни один нормальный человек. Что уж говорить о девушке в депрессии: в таком состоянии тебя охватывает полное безразличие ко всему на свете, и вставать с кровати вообще не хочется. Вот почему Шарлотте пришлось присоединить всю силу воли к мучившему ее страху перед унижением, презрительным сочувствием и язвительными приколами соседки. Очень уж ей хотелось одеться, собраться и уйти из общежития, прежде чем эта инопланетянка придет в сознание. При мысли о том, как Беверли будет оглядывать ее с ног до головы, задавать вопросы, выдавать в ее адрес саркастические комментарии третьего уровня — или же, наоборот, станет полностью игнорировать, как это было в первый месяц их пребывания в Дьюпонте, — при этой мысли Шарлотту передернуло. Нет, этого вынести она не могла.

Едва поднявшись с кровати, Шарлотта поняла, насколько ее вымотала бессонная ночь и как… как ей, оказывается, хочется спать. Голова раскалывалась. Она умылась холодной водой, энергично плеща себе в лицо, но это не помогло. С каждой минутой спать хотелось все больше. Вернувшись из умывальной в комнату, девушка стала одеваться, причем каждое движение только еще больше нагоняло сонливость. При этом она ужасно боялась разбудить Беверли, храпевшую в свое удовольствие. Как же это все унизительно! Какая она несчастная и убогая! Надо же было опуститься так низко, чтобы впадать в истерику при одной лишь мысли о том, что соседка заметит ее присутствие в комнате! Не иметь ни старых друзей, ни новых друзей… бояться сделать хотя бы самый элементарный жест, чтобы подружиться с кем-то… какая чудовищно тоскливая и безнадежная жизнь! Ну почему, почему Богу не было угодно прибрать ее душу сегодня ночью?

Как ни старалась Шарлотта тянуть время, но к столовой она подошла еще до открытия. Во всем огромном зале оказалось всего несколько студентов. Мало кто завтракал в такую рань. Закончив есть, девушка надела свою старую клетчатую куртку, натянула капюшон так, чтобы он закрывал большую часть лица, и отправилась на занятия. В тот день у нее было две пары: история средних веков и французский. Ни на одном из занятий Шарлотта не произнесла ни слова. После французского она снова нахлобучила поглубже капюшон и поспешно перебралась в библиотеку, где постаралась сесть в самом укромном уголке, чтобы никому не попадаться на глаза. На ланч она не пошла Ей становилось плохо при одной только мысли о том, что придется идти через весь кампус в середине дня, когда повсюду полно народу. После обеда, когда в читальном зале студентов было меньше всего, Шарлотта постаралась сосредоточиться на монографии под заглавием: «Рассмотрение концепций „эго“, „разума“, „души“ и „самости“ с точки зрения нейрофизиологии». В какой-то момент ей вдруг стало страшно. Как же так: ее, посвятившую целый семестр изучению понятия свободы воли, разбиравшуюся в этом вопросе с позиции хладнокровного, объективного и просвещенного наблюдателя, загнали в угол! В тупик! Идти некуда, учиться незачем… остается только сидеть и ждать, куда занесут тебя сила всемирного тяготения и законы инерции. Посокрушавшись по этому поводу, Шарлотта рассчитала время и вышла из библиотеки довольно поздно, чтобы на улице было уже достаточно темно и чтобы не стоять под дверями столовой, открывающейся на ужин ровно в половине шестого. Наскоро проглотив тарелку каких-то спагетти, девушка выскочила из столовой, когда остальные желающие поужинать только-только подтягивались ко входу. Снабдив организм определенной порцией углеводов, она вернулась в читальный зал с твердым намерением сосредоточиться на чисто теоретическом, концептуальном изучении нейрофизиологии, не позволяя этой убийственной по силе воздействия науке наложить лапы на ее собственную центральную нервную систему, и в первую очередь на химический аналог электронно-вычислительной машины — головной мозг. Что ж, этому благородному во всех отношениях порыву так и не суждено было реализоваться — через некоторое время Шарлотта оказалась в объятиях Эдама, который назвал ее «милой», напомнил, что он «с ней», но… больше поплакаться было некому.

Ласково обнимая свою «милую», Эдам привел ее на первый этаж — в книгохранилище открытого доступа. Здесь действительно было где затеряться и, укрывшись от посторонних глаз, спокойно поговорить. Бесконечные ряды металлических стеллажей, стоявших близко друг к другу, уходили, казалось, куда-то за горизонт. Книги стояли на них плотными шеренгами ряд за рядом. Полки поднимались от пола до самого потолка — к счастью, не очень высокого. Если бы не небольшая высота помещения — всего семь с половиной футов, — у человека, попавшего сюда, могло бы возникнуть ощущение, будто стеллажи вот-вот сомкнутся над ним, а книги рухнут и погребут его под толщей знаний. Впрочем, даже при невысоких потолках книгохранилище все равно поражало воображение своими масштабами. Стеллажи стояли на расстоянии всего тридцати дюймов друг от друга. Окон в этом помещении не было, и освещалось оно довольно скромно — рядами бледных, болезненно-голубых ламп дневного света, висевших на потолке в проходах между стеллажами. Эти лампы давали дополнительное ощущение уходящей вдаль перспективы, и дальние стеллажи просто терялись где-то вдали, в полумраке, пропитанном и насыщенном пылью с десятков тысяч почти не используемых, фактически мертвых книг. Впрочем, если подходить к делу строго, скорее следовало говорить о биополе, об особом излучении, исходящем от старых, некогда востребованных, а потом оказавшихся ненужными книг, потому что пыли как таковой в этом помещении быть просто не могло. Величественно парящая башня библиотеки, включая самые старые помещения, была не так давно переоборудована по последнему слову техники: ее оснастили новейшей системой отопления, вентиляции и пылеулавливания. Слишком уж большое внимание уделялось таким вопросам в свете охвативших общество в последнее время самых причудливых фобий, включая боязнь получить астму или аллергию из-за того, что где-то в подвале библиотеки лежат пыльные книги, и университету было дешевле раскошелиться на последние чудеса воздухоочистительной техники двадцать первого века, чем разбираться с жалобами недовольных.

Эдам продолжал покровительственно обнимать Шарлотту за плечи, и для того, чтобы протиснуться в узкий лаз между двумя рядами стеллажей, им пришлось тесно прижаться друг к другу.

Так они шли довольно долго, пока не забрались в какой-то дальний угол, где сходились под углом два стеллажа.

Шарлотта худо-бедно смогла наконец справиться со слезами, и Эдам спросил:

— Ну так что случилось-то?

— Да нет, на самом деле, наверное, ничего страшного, просто я наделала таких глупостей. Тебе это неинтересно будет знать… если ты, конечно, уже не знаешь.

— Уже не знаю? Что я должен знать?

— Значит, не знаешь.

— Да что случилось-то, Шарлотта?

— Вот скажи мне, у тебя такое бывало: живешь ты, живешь и вдруг совершаешь такой поступок, который совершенно не соответствует твоему характеру, идет вразрез со всеми твоими убеждениями и представлениями о жизни и морали? То есть ты сначала делаешь что-то неправильное, а потом страшно жалеешь об этом и не знаешь, как жить дальше?

— Ну… я… как бы тебе сказать… да, думаю, бывало… Ты рассказывай, рассказывай…

— Я, наверное, неправильно выразилась. В общем, это такой поступок… такой ужасный поступок, за который тебе потом… не просто стыдно, а сквозь землю провалиться хочется. Вроде бы уже и времени много прошло, а ты все думаешь и думаешь о нем.

— Шарлотта, хватит ходить вокруг да около. Ума не приложу, к чему ты клонишь.

— Знаешь, еще до рождественских каникул у меня был один очень интересный уикенд. Повеселилась, одним словом. — Шарлотта сказала это без тени улыбки на лице.

— Да что же такое ты могла сделать?

Девушка повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Эдам, — тихо и мягко сказала она, — обещай, что ты не будешь меня ненавидеть.

— Да с какой стати? О чем ты говоришь?

И там, сидя прямо на полу между стеллажами, она рассказала ему всю историю. Всю — от начала до конца.

Выслушав рассказ Шарлотты, Эдам ничего не сказал. Некоторое время он молча сидел, прижимая ее к себе. Девушка доверчиво положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Так они просидели довольно долго, не говоря ни слова. Шарлотте было уютно в объятиях Эдама, несмотря на то что руки у него оказались ужасно костлявые. Он внушал ей доверие. Она твердо знала, что Эдам не станет пользоваться моментом и давать волю рукам. Его ладони не будут сновать по ее телу туда и сюда… туда… и сюда… Не станет он гладить ее по коленке — якобы для того, чтобы успокоить и ободрить. Чего-чего, а хитрости и коварства в нем не было совсем. Эдам обнял ее, чтобы успокоить и защитить. В какой-то момент он даже начал укачивать Шарлотту — так нежно, как ребенка. Если бы не странная обстановка и не сознание, что все это происходит в гигантском хранилище на девять миллионов книг, Шарлотта просто могла бы мирно заснуть.

Наконец, все еще продолжая обнимать ее, Эдам сказал:

— Да уж… — Долгая пауза. — Да, досталось тебе, Шарлотта. Но этот парень — просто редкостный урод! Ты ведь гораздо лучше, чем он! На самом деле эти крутые парни из братств — просто полный отстой, Шарлотта. Они женоненавистники. Вернее, они самые настоящие сексисты. Таких жлобов просто свет не видывал. Скоты форменные, настоящие животные. Причем животные в буквальном смысле слова. Они остановились в развитии где-то на самом нижнем уровне человекообразных, а выше подняться при всей своей крутизне не могут. Просто кучка тупых идиотов. В общем, ты пойми: в том, что произошло, твоей вины нет. Я думаю, ты сама это видишь. Это все из-за того, что они так относятся к людям. Мне ведь приходилось с ними общаться. У них стадное мышление, и самое страшное — это попасть под их влияние. Они стараются создать вокруг себя такую атмосферу, как будто… как будто… ну, как бы тебе объяснить… якобы они единственные по-настоящему крутые, а если ты не допущен в их круг и не смеешься над их идиотскими приколами, то ты чмо и неудачник. Как тебя только угораздило оказаться в их компании? С ними же так скучно. Время, проведенное в любом таком клубе, считай, потеряно. Зря потраченные нервные клетки и душевные силы. От них лучше держаться подальше и даже не дышать с ним одним воздухом — здоровее будешь. — Прокашлявшись, Эдам решил продолжить свою обвинительную речь: — С ними в одной комнате окажешься — считай, вечер пропал. Остроумие с их точки зрения — это матерные приколы и оскорбления в адрес окружающих. Шарлотта, они же не просто ниже тебя, их с тобой даже сравнивать бессмысленно! Ты посмотри на себя: у тебя все впереди, ты можешь сама строить свою жизнь, делать что захочешь, стать кем захочешь. Ты красивая, умная, и самое главное — тебе интересен окружающий мир! Знаешь, тебе сейчас больше всего помогло бы какое-нибудь приключение! Но, конечно, я имею в виду настоящее приключение, а не эти официальные балы студенческих братств.

Эдам все говорил и говорил, голос его становился все сильнее и громче, он жестикулировал все энергичнее и в какой-то момент даже сбил с переносицы очки. Перехватив их у самого пола, парень даже не удосужился водрузить очки обратно на нос: такое целенаправленное действие, несомненно, прервало бы поток его красноречия, а этого он сейчас позволить себе не мог. Размахивая зажатыми в руке очками, Эдам продолжал разглагольствовать:

— Ты ведь совсем не такая, как они. Ты принадлежишь к другому виду. Хотя о чем я говорю: ни к какому виду ты не принадлежишь! Ты уникальная! Таких, как ты, больше нет! Произошла какая-то ужасная ошибка — иначе я не могу объяснить тот факт, что ты уравняла себя с этим стадом. Ведь ты… ты — Шарлотта Симмонс!