Чтение онлайн

— Ну что, тебе лучше? — спросил Эдам. — Хотя бы чуточку?

— Да.

Главный двор университета был укутан снежным одеялом дюймов в семь-восемь толщиной. Верхний слой снега, подтаивавший днем, вечером схватывался корочкой наста, которая, в свою очередь, не то подтаивала, не то просто сверкала в тех местах, где на нее падали светлые круги от низких декоративных фонарей. Над всем этим великолепием проносились через неравные промежутки времени порывы резкого пронизывающего ветра. В темноте исполинские громады готических зданий, выходивших на Главный двор, напоминали силуэты кораблей, вмерзших в арктический лед.

Эдам мечтал только об одном — чтобы все это… никогда не кончалось. Он с трепетом вспоминал, как держал Шарлотту в объятиях, и судорожно старался придумать, как быть дальше…

— Слушай, я что-то проголодался, — попытался он забросить первую удочку. — Давай заглянем на минутку к «Мистеру Рейону». Я угощаю.

— Нет! — В этом вскрике он услышал не столько отказ, сколько испуг. — Я лучше домой пойду. Хочу спать.

Она глубоко натянула на голову капюшон своей клетчатой куртки-парки, и теперь Эдам совсем не видел ее лица.

Когда они пошли по дорожке, Шарлотта снова положила голову на его плечо. Близость ее тела и в особенности прикосновение некоторых выпуклостей к руке Эдама приводили молодого человека в состояние восторженного возбуждения. Мысленно он перебирал одну за другой возможные модели и стратегии своих действий, но все они мгновенно отвергались по одной-единственной причине: Эдам просто не имел права на какие-либо вольности или даже на проявление настойчивости — ведь он встретил Шарлотту в очень трудную минуту, когда она была вся в слезах, пережив тяжелую душевную травму, став жертвой ненасытного сексуального аппетита этой сейнт-реевской скотины — Торпа. Эдам просто ненавидел наглого похотливого ублюдка.

И парень покорно брел в сторону Малого двора, где, как он прекрасно понимал, ему в голову так и не придут нужные слова Он не сможет ни утешить Шарлотту, ни рассказать ей о тех чувствах, которые она в нем будит: ему не хватит ни нежности, ни бойкости, ни крутизны, ни легкомыслия, ни… ни… ни…

Не успели они пройти и сотни метров, как Шарлотта не просто вцепилась в его руку, а буквально повисла на Эдаме, вынудив его даже остановиться, и заглянула ему в лицо. В ее глазах, смотревших откуда-то из глубин капюшона, отражались огни фонарей. Она сказала слабым голосом:

— Эдам… пожалуйста… не оставляй меня одну.

Парень замер на месте как вкопанный и на несколько секунд онемел: его одолевали сомнения, не ослышался ли он и правильно ли понял ее слова.

— Понимаешь, не могу я возвращаться сейчас туда, в общежитие, — сказала она. — Не могу находиться в одной комнате с соседкой. У меня там такое чувство, будто меня посадили в банку с… в общем, Эдам, не могу я, не могу, и все… — Чувствовалось, что Шарлотта опять с трудом подавляет подступающие слезы. — Можно, я побуду с тобой?

— Ну конечно.

Воображение у Эдама было хоть и богатое, но все-таки недостаточно буйное, чтобы воспринять и быстро переработать то, что он услышал. Опасаясь какого-то подвоха, он решил разыграть роль галантного кавалера, благородного рыцаря.

— Каково бы ни было ваше желание… — Тут он вдруг замолчал. Какой к черту из него рыцарь и кавалер. Что комедию-то ломать? Лучше быть самим собой. — Как скажешь, — закончил он.

Шарлотта прищурилась, фонари перестали отражаться в ее глазах. Она повернула голову так, что перед Эдамом оказалось не ее лицо, а козырек капюшона: ни дать ни взять забрало рыцарского шлема. Он подумал, что, наверное, никогда не сможет ее понять. Потом девушка слегка отодвинула «забрало» и посмотрела ему прямо в глаза.

— Эдам, мне просто надо где-то переночевать. На диване, на полу — все равно где. Мне нужно лечь и выспаться. И я не могу быть эдна. Я не могу тебе этого объяснить. Ты ведь мой единственный друг… — Внезапно Шарлотта зарыдала и последние слова договорила прерывающимся голосом: — Мой… един… ствен… ный… друг!

Договорив, она снова спрятала лицо в капюшоне и уткнулась в его куртку, содрогаясь от рыданий. Эдаму ничего не оставалось, как обнять ее обеими руками.

— Конечно, ты можешь побыть у меня. — Шарлотта тотчас же перестала плакать. «Какая она все-таки храбрая!» — Я тебя не оставлю. Можешь оставаться у меня, сколько хочешь. У меня и запасной матрас есть. И я всегда буду с тобой. То есть я неправильно сказал про матрас: я буду спать на матрасе, а ты на кровати.

— Нет… нет… — Она опять захлюпала носом. — Я где-нибудь… — всхлип, — …в уголке, чтобы тебе не мешать. Я не… — всхлип, — …не заслужила… — Слова, прерываемые чередой всхлипов, превращались в нечто нечленораздельное: «заслу-жи-жи-жи-ла-ла…»

Эдам, хоть и был интеллектуалом высокого полета, как-то не сообразил, что оказался наедине с девушкой, пребывающей в типичной депрессии, которая в очередной раз сделала ужасное открытие о том, до чего она плохая и до чего несчастная, и именно это лишило ее возможно внятно выражаться.

Шарлотта обняла Эдама за талию и снова положила голову ему на плечо, а он, в свою очередь, обхватил ее за плечи и покрепче прижал к себе. Идти так было не очень удобно: у Эдама шаг был несколько шире, чем у Шарлотты, но именно так, приголубившись, они и прошли все семь кварталов, отделявших Главный двор от старого дома в Городе Бога, где жил Эдам.

По дороге они говорили очень мало. Шарлотта по большей части продолжала тихонько хныкать, а Эдам время от времени прерывал ее, чтобы сообщить: «Ну вот, уже скоро», «Все будет в порядке», «Не расстраивайся», «Я тебя не оставлю, милая». Это «я тебя не оставлю, милая» особенно успокаивало девушку, а Эдам в перерывах между всеми этими мужественным репликами изо всех сил, просто яростно напрягал мозг и центральную нервную систему, чтобы наконец разобраться в сложившейся ситуации, преодолеть шок и понять, что делать дальше.

В какой-то момент его охватила эйфория. Сбылась его самая заветная мечта, она стала явью — просто так, без всяких усилий с его стороны! Всю дорогу Шарлотта шла, не отодвигаясь от него, — держа его под руку, склонив голову ему на плечо! Она сама попросила не оставлять ее. Разве что не сказала вслух: «Возьми меня! Я твоя!» Эдам был на седьмом небе от счастья — каким он его себе представлял, от осознания того, что счастье уже подходит к его дому и готово постучать в дверь. И Дьюпонт, и все окружающее, и весь мир, весь космос, все сущее сжалось до крохотного пространства, где были только двое — он и Шарлотта Симмонс. Эдаму казалось, что он парит где-то между неверием в собственное счастье и самим счастьем, между предчувствием любви и любовью.

С другой стороны, ему никак не удавалось избавиться от коловших его мозг изнутри сомнений. Слишком уж все это хорошо, чтобы быть правдой. Ну, так получилось, что ты в буквальном смысле налетел на нее — вернее, она на тебя — в библиотеке. Бабах! — и вдруг через какой-то час она уже идет вместе с ним к нему домой. Значит ли это, что она принадлежит ему? Но ведь все случилось именно из-за того, что ее первый сексуальный опыт оказался таким неприятным и мучительным! Из-за того, что Шарлотта страдает от психологической травмы в связи с тем, что потеряла девственность! И что же он с этого имеет? Ему-то как раз больше всего на свете хотелось потерять собственную невинность именно с этой девушкой, которая сама была так невинна и не стала бы смотреть на него презрительно и свысока из-за отсутствия у него сексуального опыта и, следовательно, неловкости в сфере интимных отношений.