Чтение онлайн

— Ректор мне позвонил, — сообщил Бастер Рот. — Он так прямо и сказал: «Забудьте об этом. Сотрите этот случай из своей памяти». В общем, что-то в этом роде — за смысл я ручаюсь.

— Bay, охренеть! — вырвалось у Джоджо, прежде чем он представил, как это выглядит: человек пришел в библиотеку, чтобы залезть под стол и там поматериться. — А что случилось-то?

— Честно говоря, понятия не имею, Джоджо. Мистер Квот, похоже, не только редкостный мудак, но и загадочный мудак.

— Bay, охренеть, — шепотом повторил Джоджо. — Спасибо, вам огромное. Даже не знаю, что еще сказать. Правда, я очень вам благодарен за поддержку и вообще за все, что вы сделали. У меня просто гора с плеч свалилась… я теперь снова смогу чувствовать себя нормальным человеком.

— Ладно, Сократ, я всегда рад быть гонцом, приносящим хорошие вести. В общем, можешь пока что воздержаться пить коктейль с цикутой.

— Какой коктейль?

— Господи Иисусе, да ты, Джоджо, видать, от радости совсем тормозишь! В конце концов, кто из нас специалист по Сократу? По-моему, именно я рассказывал тебе про того парня и цикуту. Ты что, не помнишь?

— А, ну да, конечно. — Джоджо попытался вполголоса засмеяться. — Точно. Нам и мистер Марголис тоже рассказывал про цикуту. Вы меня просто сбили с толку, когда назвали яд коктейлем. — И парень снова попытался рассмеяться, чтобы тренер не подумал, что он не в состоянии в полной мере оценить его остроумие.

Попрощавшись с тренером, Джоджо вылез из-под стола и вернулся к Платону, который был вполне полноправным наследником Сократа, если не считать того, что он не был его полноправным наследником. Потом баскетболист поднял голову и откинулся на спинку кресла. Оглядывая потолок и массивные деревянные люстры, он погрузился в размышления о случившемся. На его лице мелькала легкая улыбка. Тренер… Да, тренер — вот это человек. Он, конечно, может быть грубым. За всю жизнь никто не обращался с Джоджо грубее и жестче, чем тренер Рот. Как он порой над ним измывался, в какой грязи валял — словами не передать. И все же тренер готов был грудью встать на защиту каждого из своих парней. Любой человек, задумавший наехать на его игроков, должен был отдавать себе отчет в том, что ему придется иметь дело с самим Бастером Ротом, а опыт подсказывал, что противостоять этому человеку фактически невозможно. Любой конфликт с ним заканчивался сокрушительным поражением его оппонента.

Джоджо покачал головой, не переставая рассеянно улыбаться. Незадолго до этого он практически столкнулся со старым хрычом Квотом здесь, в библиотеке. Вид у того был такой, будто он уже всё знает. Да, с тренером лучше не связываться, себе дороже обойдется. Джоджо вдруг вспомнил, как Бастер Рот объяснял ему, что они — связка «тренер — игрок», хотят они того или нет, являются примером для всех, для всего университета. Тогда Джоджо, оказывается, не понял истинного смысла его слов. Он осознал его только сейчас. Тренер — человек надежный… а главное, настоящий мужик.

Только в половине десятого вечера Шарлотта вышла из квартиры Эдама и в темноте и одиночестве пошла по улицам Города Бога и через кампус к своему общежитию в Малом дворе. Распрощавшись с Эдамом, она почувствовала невероятное облегчение. Насколько, оказывается, психологически утомительно находиться в тесном помещении в обществе впавшего в истерику и требующего постоянного внимания к своей персоне человека… Мало того, помимо усталости в душе Шарлотты остался и другой неприятный осадок. Она чувствовала, что ею опять попользовались, а когда она стала не нужна — выбросили за ненадобностью. Перемену, случившуюся с Эдамом, иначе как чудесной назвать было нельзя: парень на глазах оправился от приступа тяжелой неврастении и начисто забыл о том, как сутки напролет ждал неминуемой смерти в самое ближайшее время. Осознав, что случилось чудо, он вылез из кровати и сразу же засел за компьютер. Наскоро проглядев все тридцать четыре полученных письма, Эдам взялся за телефон и первым делом позвонил Грегу: именно с ним, с главным редактором, предстояло согласовать, каким телеканалам и газетам следует давать интервью в первую очередь, а на какие вообще не стоит размениваться. В общем, его «эго» так быстро оживало, переполняясь чувством собственной значимости, что Шарлотта могла буквально видеть и слышать этот процесс… Бледность на лице ее друга сменилась румянцем, взгляд стал осмысленным и жестким. В речь его вернулись ирония, интеллектуально-злобные шуточки и даже такое слово, как «завтра». Эдам был настолько поглощен компьютером и мобильником, что едва… выкроил время… чтобы сказать дежурные слова благодарности Шарлотте и наскоро попрощаться с ней.

Впрочем, чувства облегчения от того, что ей удалось наконец вырваться из этой грязной пыльной норы, хватило Шарлотте ненадолго. Она едва успела пройти один квартал по Городу Бога, как беспокойство и уже знакомое ощущение тревоги овладели ею. Дело было вовсе не в обычном девичьем страхе встретить на темной пустой улице «плохих парней». Шарлотте сейчас было не до этого. Мучило ее другое: во-первых — в минимальной степени, — то, что ей предстояло сделать кучу домашних заданий к завтрашнему дню. А во-вторых, Шарлотте нужно было еще сделать «это», и оно — «это» — становилось все тяжелее. К тому времени, как она подошла к общежитию Эджертон и поднялась на свой этаж, «это» навалилось на нее всей тяжестью. Как быть дальше? Как выразить «это» в словах, когда в ее руках окажется телефонная трубка и нужно будет говорить с мамой? Половина десятого. Страшно поздно по меркам людей, привыкших к деревенскому образу жизни, звонить в такое время домой, но у Шарлотты просто не было другого выхода. Оставалось только решить, как именно говорить с мамой. Что лучше сработает? Может быть, признание и покаяние — покаяние в буквальном смысле слова: вот грех, вот осознание, вот раскаяние, после чего должны последовать мольба о прощении и обещание исправиться, «больше так не делать»? Или, может, лучше попробовать метод «да, кстати…»? «Мама, это я!.. Просто захотела услышать твой голос, узнать, как у вас дела… Хорошо, а как там стенокардия тети Бетти?.. Ну и отлично. Да, кстати, у меня тут кое-какие проблемы по учебе возникли. Нет-нет, ничего страшного, по крайней мере это не конец света, я думаю, что мне удастся все исправить в самое ближайшее время, вот только… помнишь, когда я приезжала на Рождество, мы еще с тобой говорили…» Ну как же… а то мама не помнит, особенно учитывая, как Шарлотта выглядела и вела себя во время каникул… Нет, маму не обманешь. Так она и поверила, что ее обожаемая дочь, всегда отличавшаяся упорным характером и умением держать себя в руках, впала в депрессию из-за чего-то, что можно определить словами «проблемы» или «трудности». Мама давно уже если не знает, то, по крайней мере, догадывается, что с Шарлоттой творится что-то не то, а раз так — лучше признаться во всем сразу же. Это значит — сдаться на милость мамы, как когда-то давно, в детстве, и пусть теперь мама решает, что с ней делать и как быть дальше. Раньше это всегда выручало. Обычно за таким признанием следовало, пусть и не сразу, отпущение грехов, и Шарлотта чувствовала себя очистившейся, просветленной и готовой к праведной жизни в будущем… Особую ценность такому прощению придавало то, что мама на самом деле вовсе не собиралась снижать планку нравственных требований и идти на поводу у таких аргументов, как «что вы хотите, такие сейчас времена…» или «все так живут». О мама, мамочка, если бы ты могла хоть немножко отступить от своих принципов!.. Нет. Представив себе полную, стопроцентную невозможность такого поворота в мамином сознании, Шарлотта поняла, что полностью и безоговорочно капитулировать — это по степени риска все равно что поджечь фитиль динамитной шашки.

Шарлотта настолько погрузилась в бесконечный круговорот этих мыслей, что даже проскочила пару шагов мимо своей комнаты. Она вернулась к нужной двери, открыла ее и…

…Вот это да! Беверли дома, да не одна, а с Эрикой. Господи, этого еще не хватало! Как же при них домой звонить?

Беверли скорчила рожу и сказала:

— Явилась наконец-то! А я уж думаю — куда она подевалась. Твой телефон, — соседка ткнула пальцем в сторону белого стационарного аппарата, — звонит без передышки. Что это с ним? Он меня уже до белого каления довел. — Претензии были выдвинуты вполне серьезным тоном, совсем не в шутку.

Шарлотта сама удивилась своему спокойствию и безразличию — безразличию в буквальном смысле слова: ей было абсолютно наплевать, мешает Беверли телефон или нет.

— Знаешь, Беверли, это ведь и твой телефон. Он даже больше твой, чем мой. По крайней мере, этот аппарат ведь ты установила вместо того, который был. Ты вполне можешь снять трубку и ответить, или снять трубку и положить ее, или вообще отключить телефон. Если меня нет дома, какое мне дело, отвечаешь ты на звонки или нет?

Беверли просто закипела. С ее точки зрения, такие слова были неслыханной дерзостью и вообще бунтом на корабле. Не то угрожающе, не то презрительно фыркнув, она махнула рукой в сторону Шарлотты, повернулась к Эрике и сказала утомленным голосом:

— Вот она — моя соседка.

Наступило молчание. Пауза затягивалась… затягивалась… затягивалась… и вдруг в какой-то момент Шарлотта поняла, что до сих пор завидует всем этим Беверли, Эрикам, «дояркам» и «путницам» из Пси-Фи. Она завидовала их происхождению, их богатству, их тряпкам и шмоткам, всему тому, что было для них естественным доказательством собственного превосходства, и тому, чем они располагали с детства и чем пользовались в свое удовольствие. Признавшись себе в этой зависти, Шарлотта поняла, что дело не просто в констатации факта. Спроси ее кто-нибудь, и она затруднилась бы объяснить, почему теперь она перестала стесняться и бояться этих людей. Они — это они, такие, как есть, а она — Шарлотта Симмонс. «Я — Шарлотта Симмонс». В ту же секунду девушка вспомнила, как редко произносила это волшебное заклинание в последние два месяца, и еще реже оно звучало в ее сознании с прежним гордым вызовом окружающему миру.

Напряжение, повисшее в комнате, все нарастало, и первой не выдержала Эрика.

— Кстати, Шарлотта, ты, наверное, уже в курсе сегодняшних приключений нашего общего знакомого мистера Торпа?

Интересно. Вот и Эрика впервые сподобилась назвать ее по имени.

— Да, я кое-что об этом слышала, — сказала Шарлотта.

— Ты что, не читала «Вэйв»?

— Нет.

— В самом деле не читала?

— В самом деле.

— Господи, просто не верится! Уж кто-кто, а ты должна точно прочитать эту статью. Кто бы мог подумать, что я сама по доброй воле буду читать нашу университетскую газетку, но сегодня я прочла. Наш мистер Торп совсем съехал с катушек. Нет, он и всегда был, мягко говоря, неуправляемым, но тут ему просто удалось переплюнуть самого себя.

Эрика сделала выжидательную паузу, явно рассчитывая полюбоваться тем впечатлением, которое произведет эта новость на девушку, лишенную невинности мистером Хойтом Торпом, да еще и чуть ли не на глазах у всего честного народа. Шарлотту же занимало совсем другое: то, как Эрика буквально дрожит от возбуждения, как ей не терпится увидеть, что отразится у Шарлотты на лице, когда ей забросят удочку с этой наживкой. Эрике интересно, сумеет ли эта опозоренная маленькая первокурсница сдержаться или начнет хлюпать носом и утирать слезы.