Чтение онлайн

– Вы это серьезно? – удивленно протянул министр.

– Более чем!

– Хотя о чем я? Какие тут могут быть шутки. Но почему об этой новости мы узнаем через газеты, вот вопрос!

– Возможно, итальянские эксперты перепроверяли картину на подлинность и не спешили заявлять об этом по официальным каналам.

– Ох, не доверяю я этим итальянцам! – буркнул невесело министр. – Боюсь, как бы они не придумали очередную хитрость. И что вы предлагаете?

– Господин министр, я бы хотел заручиться вашей поддержкой на тот случай, если картина все-таки действительно подлинник. Она принадлежит Франции, и мы просто обязаны забрать ее у итальянцев, – вдохновенно заговорил директор музея.

– В этом я с вами всецело согласен. Вот что, выезжайте немедленно во Флоренцию и заберите у них «Мону Лизу». А я скажу своим помощникам, чтобы они подготовили для вас серьезные сопроводительные бумаги. Вы назначаетесь официальным представителем французского правительства, именно вам будет передана картина. Ну а вы в свою очередь передадите картину нашему послу в Италии господину Лоузи. И попробуйте установить, действительно ли это подлинник, как утверждают итальянцы, или всего лишь копия?

– Да, господин министр, я хотел бы взять с собой наших ведущих экспертов.

– У меня нет никаких возражений. И пришлите мне с курьером эти чертовы итальянские газеты! Хочу посмотреть, что же они там пишут!

– Сделаю, господин, министр, – с готовностью отозвался Генри Марсель, испытав облегчение.

Едва он положил трубку, как прозвенел звонок.

– Могу ли я услышать Генри Марселя? – спросил мужской голос, в котором отчетливо прозвучал итальянский акцент.

– Вы с ним разговариваете. С кем имею честь?

– По поручению министерства культуры вас беспокоит директор департамента изящных искусств министерства культуры Коррадо Риччи. У меня для вас есть отличная новость, господин Марсель. Мне поручено вам сообщить, что найдена картина «Мона Лиза». Когда бы вы могли прибыть во Флоренцию, чтобы итальянская сторона передала вам картину?

– Ближайшим же поездом!

– Хорошо, господин Марсель. Мы ждем вас.

Счастливо улыбнувшись, директор музея положил трубку.

С улицы, совсем неподалеку раздался звонкий девичий смех, весьма чувствительно ударивший по нервам.

Глянув через зарешеченное окно, Винченцио Перуджи увидел, как по узкой улочке, несмотря на ранний утренний час, шли толпы людей. Вне всякого сомнения, они направлялись в сторону галереи Уффици, чтобы лицезреть «Мону Лизу». Им предстоит еще долгое ожидание на площади, в крепчавший мороз, пока, наконец, не распахнутся двери музея в готовности начать новый рабочий день с приема очередной толпы посетителей.

Винченцио Перуджи скрипнул от досады зубами: обидно, что попался так глупо, буквально с поличным. Его водили за нос с самого начала, а он, отравленный запахом больших и шальных денег, потерял обычную бдительность. И уж тем более не стоило оставлять в гостиничном номере картину и записную книжку, где значились фамилии потенциальных клиентов. Весьма непростительная оплошность! Теперь на суде записи будут демонстрироваться как веские улики и станет понятно, что профессор Джиованни Поджи был не единственным человеком, кому он намеревался продать «Мону Лизу». Предоставленных доказательств будет вполне достаточно, чтобы посадить его на долгие годы в тюремный замок, а то и вовсе отправить на каторгу.

Профессор Поджи, несмотря на интеллигентность, действовал как самый изощренный аферист – усыпил его бдительность широкой подкупающей улыбкой, а потом просто передал в руки полиции. Надо отдать ему должное – профессор не был лишен артистического дарования, не исключено, что в молодости он блистал на сцене любительского театра.

Ах, провели! Ах, облапошили! Просчитали его наперед, а он, простак, доверился!

Голос с улицы зазвучал громче (видно, молодые люди проходили под самыми окнами тюрьмы), ему отозвался мужской, такой же задорный. Смех до предела натянул нервы, и в какой-то момент Перуджи показалось, что они просто не выдержат нагрузки. Следовало что-то предпринять. Винченцио Перуджи подошел к двери и заколотил в нее кулаками:

– Откройте! – металлическая дверь под ударами кулаков отозвалась глухим стуком, слегка вибрируя. – Откройте немедленно!

Еще через минуту в коридоре послышались неторопливые грузные шаги. Тяжело вжикнул засов, и Перуджи увидел круглую недовольную физиономию надзирателя:

– Ты чего тут орешь? В карцер, что ли, захотел? Так я тебе сейчас устрою!

– Мне нужна моя мандолина! Принесите мне ее в камеру! Инструмент отобрали во время ареста!

– А может, тебе в камеру еще и фортепьяно приволочь? – злобно процедил надзиратель, пытаясь закрыть дверь.

– Если вы не принесете мне мандолину, то я разобью себе голову о стену! – просунул Винченцио в проем ногу.

– Ладно, принеси ему мандолину, – распорядился из коридора чей-то начальственный голос. – Тут в кабинет к начальнику целая толпа репортеров заявилась, и все хотят с ним переговорить. Еще не хватало, чтобы они что-то в газету понаписали.

– Хорошо, будет тебе мандолина, – смилостивился надзиратель. – Ишь ты, знаменитость! – с силой захлопнул он дверь камеры.

Утро все активнее вступало в свои права, освещая самые дальние уголки камеры. На серой некрашеной стене, как при проявлении фотобумаги, отчетливо проступили надписи, нацарапанные прежними сидельцами: на чешском, сербском, польском, под самым потолком Перуджи разобрал надписи на кириллице. Оставалось только гадать, что же во Флоренции делали арестанты из далекой России.

Дверь отворилась, и в камеру ступил прежний толстый надзиратель, сжимая в руках мандолину.

– Твоя? – невесело полюбопытствовал он.

– Моя.

– Держи, едва не выбросили с остальным мусором.

Дверь захлопнулась. Осмотрев мандолину, Винченцио убедился, что инструмент в целостности. Правда, у самого грифа облупился лак, но вряд ли столь незначительный недостаток скажется на качестве звучания. Играть на мандолине Винченцио научился еще в раннем детстве, удивляя своими способностями многочисленное семейство. Одно время он думал даже всерьез заняться музыкой, но страсть к авантюрам и риску перевесила призвание. Однако мандолину он любил по-прежнему и в редкий день не брал ее в руки. Куда бы он ни отправлялся, всюду брал ее с собой, а хандру прогонял веселыми задорными аккордами. Достаточно ему было взять инструмент в руки, как из настороженного малоразговорчивого человека он превращался в улыбчивого обаятельного исполнителя с красивым баритоном, без труда удерживая внимание даже самого искушенного зрителя. Особенно удавались ему неаполитанские песни, славившиеся своей мелодичностью. Он знал их в таком огромном количестве, что если бы однажды ему пришлось исполнить все до единой, то окончание концерта зрителям пришлось бы дожидаться целую неделю. Не единожды размышлял о том, что если бы судьба не наделила его талантом грабителя, то, возможно, сейчас он блистал бы на сцене итальянских театров. Во всяком случае, когда однажды он пропел у ворот «Ла Скала» партию Мефистофеля из оперы «Фауст», то великий Тоскани всерьез звал его на прослушивание в театр.

Быть может, тогда он упустил свой шанс, возможно, сейчас разъезжал бы с гастролями по всей Европе не с отмычками в кармане, а с целым оркестром.

Нередко к игре на мандолине Винченцио прибегал в минуты полнейшей безысходности. Музыка позволяла отыскать дорогу из самых запутанных жизненных ситуаций.

Мандолина была старая, доставшаяся ему еще от прадеда, который, как гласило семейное предание, сам ее и смастерил. Достаточно было тронуть медиатором по четырем спаренным струнам, как тотчас наступало успокоение. Будто бы играешь не в тесной камере, а выступаешь в оркестровой яме «Ла Скала». Срывая голос, Винченцио затянул неаполитанскую песню, мимоходом обратив внимание на то, что смех под окнами темницы враз смолк, – вот отыскались и благодарные слушатели, а когда прозвучал последний аккорд, кто-то отчаянно закричал: