Яна и Ян
Шрифт:
В то время как я скитался по лесу во тьме, мерз как собака, они нежились в тепле и наслаждались комфортом. А может быть, Яна успела мне изменить? И после всего этого я же должен выступать в роли смиренного, жалкого просителя? Нет и еще раз нет!
Я решил зайти в деревню. Там наверняка есть какой-нибудь ресторанчик, где можно обсушиться и поесть, а потом будет видно.
Ресторанчик был еще пуст, но все готовились к приему вечерних посетителей. Музыканты духового оркестра настраивали инструменты.
Из кухни вышла женщина в белом переднике и всплеснула руками:
— Боже мой! Пойдем, солдатик, скорее на кухню, а то, чего доброго, заболеешь.
Она посадила меня к печке, развесила мою шинель для просушки и принесла тарелку гуляша с кнедликами, пиво и чашку чая с ромом. Я очень напоминал ей сына, который в сентябре пошел в армию. Она все время говорила об этом, а у меня слипались глаза — наверное, разморило от еды и тепла. Может быть, я даже задремал на какое-то время, не помню. И теперь, когда я представил себе, что должен пойти вдоль реки к какой-то «мельнице», вся моя затея показалась мне чудовищно бессмысленной.
Официантка принесла еще чая и сдобных булочек и весело пожурила меня:
— Вы хотите проспать выступление оркестра? Девушки уже сюда заглядывали, ведь у них так мало кавалеров. Подкрепитесь и идите потанцуйте — солдаты у нас за вход не платят.
Мне было не до танцев, однако официантка так внимательно отнеслась ко мне, что я не стал отказываться и направился в зал. Там уже танцевали несколько десятков пар. Но даже если бы их было в сто раз больше, я все равно сразу увидел бы Яну. Она танцевала слегка наклонив голову, очень серьезная и, красивая, как никогда. «Яна!» — мысленно выкрикнул я ее имя. Разумеется, только мысленно, потому что при встрече с ней у меня всегда пропадал голос.
— Так которая вам нравится? — спросила официантка, разносившая вино на подносе, и, видимо, перехватив мой взгляд, заметила: — Эта из Праги и уже обручена. Она здесь с женихом. Он постарше, но очень приличный человек…
Однако я ее больше не слушал:
— Это моя девушка! — Я взял с подноса рюмку, опрокинул ее и заявил: — У него нет на нее никаких прав!
— Боже мой! — испуганно воскликнула официантка и попыталась было меня остановить, но я уже протискивался среди танцующих к Яне, которая все еще ничего не замечала.
— Разрешите вас пригласить?
Яна обернулась и побледнела так, будто увидела призрак.
— Вы разрешите, да? — обратился я к ее кавалеру, не глядя ему в лицо.
— Извините, но моя невеста устала. Она не совсем здорова. Пойдем, Яничка!
Теперь я видел уже только его — выхоленное лицо, пренебрежительный взгляд, самоуверенный тон… «Пойдем, Яничка!» От этого у меня сразу помутилось в голове.
— Я прошу вашего разрешения на танец, — настаивал я. — Все равно я буду танцевать с Яной, разрешите вы или нет!
Около нас стали собираться любопытные, некоторые даже встали из-за столиков, но мне на это было наплевать.
— Отстаньте от нас, — прошипел Янин кавалер. — Вы пьяны, пойдите освежитесь!
— Кто пьян? — выкрикнул я. — Это кто к кому пристает? Это вы пристаете к моей девушке!
Что было дальше, я помню довольно смутно. Яна куда-то исчезла, любопытные расступились, и мы с ее кавалером остались один на один. Я ударил его первый — моя рука взметнулась как-то сама по себе. Он среагировал мгновенно, и началась потасовка. Подрался я, конечно, из-за Яны, но не последнюю роль сыграли в случившемся и зеваки, которые изо всех сил подзадоривали нас…
Однако все это я осознал только теперь, когда прошло уже довольно много времени. В конце концов нас разняли. А окончательно я пришел в себя, услышав строгий, спокойный голос:
— Ваши документы, десятник!
На КПП дежурил Мелишек. Увидев меня, он вытаращил глаза:
— Кто это тебя так разделал? — В его голосе сквозило неподдельное беспокойство. — Какая неприятность!..
Когда я проходил через ворота, мне в голову пришла фраза из какого-то романа: «Все надежды оставьте в раздевалке!» Но у меня не было никаких надежд, так что и оставлять было нечего. Да и какие надежды мог питать командир, взявший на себя обязательство вывести взвод в число отличных, а на деле явившийся из увольнительной перед инспекционной проверкой с опозданием на двенадцать часов и в весьма плачевном виде. Хорошо еще, что сотрудники органов общественной безопасности[5] в том ресторане оказались такими же молодыми ребятами, как и я, и отнеслись ко мне по-человечески. Они все прекрасно поняли и сделали все возможное, чтобы я успел явиться в часть вовремя. Один из них завел мотоцикл и помчал меня на станцию с такой скоростью, что если бы это случилось на соревнованиях, то мы наверняка получили бы «Золотой шлем». И все же на поезд мы опоздали на полторы минуты…
— Немедленно к командиру батальона! И не смей показываться мне на глаза! — заорал надпоручик Коциан.
И вот я снова предстал перед майором Рихтой. Он поднял взгляд от бумаг на меня и сразу же заметил мое разбитое лицо. Я пытался привести себя в порядок в умывальной, но добился совершенно противоположных результатов — рассеченная бровь начала опять кровоточить, да и ухо тоже.
— Отправляйтесь в санчасть, десятник! Когда приобретете надлежащий вид, начнете отбывать наказание… Сколько суток вам дать — я еще подумаю, — сказал он, снова склонившись над бумагами.
Бровь пришлось зашивать, и я испытал несколько неприятных мгновений. Но разве можно было сравнить эту боль с моими внутренними терзаниями? Ведь я разом потерял любимую девушку и уважение командира.
И вот все вошло в привычную колею. Так уж заведено в армии, где жизнь регламентирована правилами внутреннего распорядка и потому не остается времени для самокопания. Сурового наказания благодаря своей прежней безупречной службе я избежал. По крайней мере, я так думал некоторое время. Но, как выяснилось, глубоко заблуждался. Командир роты и командир батальона придумали наказание, с моей точки зрения, более тяжкое, чем гауптвахта. У меня отняли взвод. Мой взвод. А взамен дали взвод Поспишила, который, катаясь на мотоцикле с продавщицей из универмага, попал в аварию, и его отвезли в госпиталь. Тяжесть наказания усугублялась тем, что мы с Поспишилом питали взаимную неприязнь и об этом знала вся рота. И если теперь я воспользуюсь случаем и сумею подтянуть его взвод, который был самым плохим в роте, до уровня передового…
Ну нет, братцы! Хотя Поспишил хвастун и фат и командует своими солдатами шаляй-валяй, а меня за глаза называет не иначе как «ретивым служакой», я из его взвода отличный делать не буду. Я за честную игру. Да и надоело мне все. Лацо рядом не было: его назначили командиром «моего» взвода. Не было со мной ни Вашека, ни Пушкворца, ни Мелишека. Мне согласились придать лишь Захариаша, причем по его собственной просьбе. Он даже осмелился побеспокоить самого командира батальона по этому поводу. Но мне было на все это ровным счетом наплевать. До осени как-нибудь дотяну, а там… прощай, армия.
Теперь-то уж я ни за что не останусь. Ни за что. В армии никогда не знаешь, в какой день и час тебя откуда-то сорвут и куда-то переведут, все время от тебя чего-то хотят и требуют.
Во взводе Поспишила оказались толковые, хорошие ребята. Они быстро поняли, что слухи, распространяемые обо мне, сильно преувеличены и что от них не будут требовать больше, чем при Поспишиле, и успокоились. Но на стрельбах мы выступили неважно, даже хуже, чем при Поспишиле. Захариаш мог точно заехать кому угодно в челюсть, но поразить цель оказался не в силах.