Чтение онлайн

Ну что ж, будем надеяться, что это сказочное блюдо не струдель с яблочной начинкой и не кекс. А если еще попить чая с малиновым соком, то завтра в академии я буду чувствовать себя так же прескверно…

Спустившись вниз, я почувствовал дразнящий запах форели, приготовленной на масле и в изобилии сдобренной тмином. На столе стояла охлажденная в подвальчике бутылка пива.

— Ну, Яна!.. — У меня даже дух захватило.

— Форель принес Алеш. Прямо из трактира он пошел к реке. Для меня осталось загадкой, как он не свалился в воду. А пиво?.. Ты же всегда цитируешь своего Ньютона: одна хорошо охлажденная бутылка… — сказала она, подавая мне открывалку.

На ней была цветастая юбка до пят и кофточка без рукавов с глубоким вырезом. На шейке висел медальон на тоненькой цепочке. «Как она хороша!» — подумал я.

— Ну, как прошел праздник? — спросила Яна, усаживаясь напротив меня и положив подбородок на ладони. Она была просто неотразима.

Я уставился в тарелку.

— Впрочем, зачем спрашивать? — засмеялась она. — Если вы возвращались домой с песнями… А пели хорошо.

— Это потому, что я не пел, чтобы им не мешать. Ведь в Славьетине все певцы и музыканты.

— Так уж и не пел? А я вот слышала, что пел, и даже соло.

— Соло?!

— Песенку Лацо, помнишь? — И она тихонечко напела первый куплет. — Но ты не только пел, ты еще и танцевал.

— Не знаю, может быть… Во всяком случае, пани Кржижову я проводил.

— Она уже обо всем мне рассказала. И что ты танцевал с самыми красивыми девушками… Она пришла к выводу, что у тебя хороший вкус…

Ревнует?! Ничего похожего. Сидит себе, положив свою прекрасную головку на ладошки, и насмешливо за мной наблюдает.

— Хочешь еще форели? Я оставила ее в электрогриле, чтобы была горячей.

— Где же ты взяла электрогриль?

— Да это наш свадебный подарок… Написала Йозефу Коларжу, вот он и захватил, когда приезжал сюда…

Никогда бы не поверил, что обычная фраза может пронзить как нож. Но была ли это обычная фраза? Яна произнесла ее так, будто я давно знал, что они с Пепиком переписываются и что он даже был здесь.

«Ты вообще многого не знаешь!» — зазвучал у меня в ушах голос Моники. Я забыл о том разговоре, а вот Иван и Эва его, по-видимому, помнят. Это чувствовалось по их отношению ко мне — как будто они о чем-то знали и боялись, чтобы об этом не догадался я.

Я решил откровенно поговорить с Яной и наверняка поговорил бы, если бы не смерть ее отца. Я знал, как она была к нему привязана, и по сравнению с тем горем, которое постигло ее, мои подозрения казались мелкими, никчемными… Потом Яна сама рассказала, как Йозеф привез ее из санатория, с юмором описала его флирт с тамошней медсестрой, упомянула и о том, как разозлил Йозефа Микадо, который не выполнил его инструкции и брякнул кому-то, что товарищ начальник вместо учений уехал в санаторий. Я от души смеялся, ко мне вновь вернулось спокойствие…

— Когда он тут был? — поинтересовался я, стараясь казаться равнодушным.

— Две недели назад, когда ты не мог приехать. У них в Йиндржихув-Градце намечались какие-то сборы, в которых он должен был участвовать. Он написал мне, что хотел бы у нас остановиться, и я телеграммой попросила его привезти электрогриль…

Выглядело все в общем правдоподобно. Только четырнадцать дней тому назад я был дома, и, когда в санчасти разыскивали Йозефа, Микадо точно в соответствии с инструкцией отвечал: «Товарищ начальник уехал на учения». Мы оба делали серьезный вид, так как нам все было ясно. Но мог ли я подумать, что он уехал к моей жене?!

Я отодвинул тарелку. Форель сразу мне опротивела, да и Славьетин тоже.

— Тебе нехорошо? — испугалась Яна.

— Да… Я бездельничаю в то время, когда должен заниматься. А как тут заниматься, если одна ночь проходит в поезде, другая — в гулянье…

— Я уже думала об этом… — прервала меня Яна. — Конечно, я счастлива, что ты полюбил Славьетин, а славьетинцы полюбили тебя, но вечно мы здесь жить не можем. Тебе необходимы условия для занятий, а мы с Гонзиком соскучились по дому…

Она соскучилась в Славьетине! По ком?

— В следующем месяце Йозеф снова сюда приедет, и я попрошу его отвезти нас домой. Дедушку мама заберет в Прагу. Так что ты уже приедешь домой. Мы будем тебя ждать. А потом…

— А потом? Что будет потом, если у тебя уже все продумано? — Медленно, но неудержимо во мне нарастала ярость: «Йозеф приедет и отвезет их домой! Почему не я? Разве это не моя жена и не мой сын?..»

— А потом… — Яна остановилась и решительно на меня посмотрела: — Я должна тебе кое-что объяснить, Ян. Последствия той автомобильной аварии оказались более серьезными, чем я предполагала. Знаю, как ты мучился, переживал. К счастью, теперь уже все позади и скоро все будет как прежде. Мне кажется, что все это время ты думал, будто я изменилась к тебе…

— Ни о чем таком я не думал… Просто я всегда должен чувствовать, что у меня есть жена. Что она принадлежит мне, только мне. А ты не бойся, тебе ничего не надо объяснять, выдумывать, оправдываться. Я не стану тебя беспокоить — ни здесь, ни дома, нигде… И не надо меня ни о чем просить. Знаю, что я не единственный мужчина, но и ты не единственная женщина!

Только теперь я понял, что кричу на нее. Я оцепенел. Боже мой, я кричал на Яну?! Ярость прошла, чувствовал я себя прескверно и желал только одного — чтобы она на меня тоже кричала или хотя бы заплакала. Но ничего подобного не произошло. Она даже не пошевелилась, не произнесла ни слова. Я наклонился за вилкой, которую швырнул на пол, и положил ее на стол.

В воцарившейся тишине были слышны доносившиеся из гостиной звуки фортепиано и голос деда:

— Это си!

— А почему си, дедушка?

— Так называется эта нота. Каждая нота имеет свое название. Это до… ре… ми… фа…

— Они носят странные названия, правда, дедушка? Хорошо, что меня зовут Гонза, а не До или Ми…

Я решился взглянуть на Яну. Ее лицо было обращено к гостиной, и я заметил, как по нему промелькнула улыбка. Потом она поднялась из-за стола, собрала посуду и пошла к двери.

— Подожди… — с трудом выдавил я из себя. — Куда ты идешь?

— Отнесу посуду в кухню и пойду снимать белье, наверное, оно уже высохло. После обеда тебе уезжать, так что я должна успеть все погладить и сложить в чемодан…

— Я сделаю все сам. Зачем ты стирала? Ты должна беречься. Я ведь и сам мог бы постирать.

Она повернулась ко мне:

— Хочу исполнять хотя бы некоторые супружеские обязанности…

В ее словах не было ни тени иронии или горечи, ни малейшего намека на то, что я ее обидел. Она умела сдерживать себя даже в возрасте семнадцати лет, а теперь, с годами, у нее появилась такая женская гордость, которая не позволяла ей унизиться до слез, упреков или сцен…