Чтение онлайн

Проходили месяцы. Я становилась подавленной, наша страсть остывала. Постоянство семейной жизни и однообразие работы сделалось очевидным для Джона. Он часто приходил с работы усталый, недовольный. Он не смотрел на меня, когда я говорила. Я срывалась на крик, и он начинал отвечать в том же тоне. Раза два за неделю я решала уходить от него, вернуться домой и на старую работу. Ясно начинала понимать, что сделала страшную ошибку.

Лоррен покупала мне одежду и присылала ее домой. Хлопчатобумажные юбки с холщевыми поясами, блузки без рукавов, вязаные жакеты на застежке впереди — одежда, которую носили все женщины из супермаркета. Она предложила мне не завивать волосы, и я стала их отращивать. Купила ленту, чтобы стягивать их сзади. Я все утро занималась домашними делами, потом долго принимала душ и одевалась во все новое. Новая одежда была красива и приятно ощущалась на теле. А днем часто появлялась неуверенность, неопределенность, страх… из-за чего — не знаю. Я чувствовала доверие только к детям. В отдельные дни переодевалась по три раза. Надевала новую одежду, переодевалась в старую, а потом опять в новую, пока не приходил Джон. Ему нравилось видеть меня в одежде, купленной его матерью.

Два или даже три раза в неделю мы обедали у Лоррен. Джон вел себя странно в присутствии матери. Говорили они только о деле. Единственный раз я вмешалась в разговор, когда Джон мягко подсмеивался надо мной. Он рассказал Лоррен, как я потеряла чек или оставила включенной плиту на весь день, при этом делал круглые глаза. Он говорил, что поддразнивает без зла, а я этого не чувствовала. Он старался смягчить ревность Лоррен и загладить свою собственную вину. Как бы говоря ей, мы с тобой все равно вместе, ты и я. Помню, они задали мне вопрос, а я была не в состоянии ответить. Оба в ожидании холодно смотрели на меня. Я не смогла говорить, потому что знала — голос будет дрожать. Не хотелось, чтобы Лоррен видела, что ей удается задеть меня за живое. По дороге домой Джона охватило раскаяние: он держал мою руку в своей и целовал меня, когда мы останавливались на красный свет.

Через пять месяцев я забеременела. Джон просиял, когда я сказала, и пошел звонить матери. Лоррен восприняла это без энтузиазма. Она дала понять, что в плодовитости ирландцев есть что-то вульгарное, низменное. «Ты не собираешься заводить столько же детей, как твоя мать, правда?» — сказала она мне.

Джон оправдывал ее, говоря, что перспектива стать бабушкой оскорбляет ее самолюбие. До этого я сдерживалась, не говорила ему, что думаю о его матери и сто привязанности к ней. Терпение кончилось. Я перешла в наступление. Сказала, что Лоррен занимает слишком большое место в нашей жизни, слишком большое место в его сердце. Я тыкала пальцем ему в грудь и говорила: «Она твоя мать, а я твоя жена. Ребенок заставит ее, наконец, понять это». Джон не отвечал. Он неподвижно сидел за столом. Я, казалось, пробила брешь в его осознании себя и мира.

Ревность Лоррен оттеснила на задний план мою беременность. Я отказывалась обедать у нее чаще раза в неделю. Джон ездил к ней один. Я начала возвращать купленную ею одежду, под благовидным предлогом, что она мне стала мала. По причине беременности она покупала мне широкие юбки и бермуды. Джон изо всех сил старался нам обеим угодить. Всю субботу он вел себя как обезумевший влюбленный, а в воскресенье обедал с ней. Когда он уезжал, я в изнеможении ложилась на кровать и про себя перечисляла обиды, накопившиеся за все это время.

Я как никогда была одинока. Много думала о первой беременности и аборте. Вспоминалось все самое плохое, и я не могла от этого избавиться. Признание Винсента в том, что у него две дочери и сын, мое ужасное состояние, когда пешком возвращалась в ту ночь домой и должна была вести себя как ни в чем не бывало… Джон не знал, что со мной делать. В машине я вдруг начинала плакать, отвернувшись к окну. «Что? Пожалуйста, скажи мне, в чем дело?»

Лоррен посоветовала ему не обращать на меня внимания. «Некоторые женщины становятся помешанными во время беременности. Гормональные нарушения». Я решила, будь что будет. Джон был готов удовлетворить любое мое желание. Он ходил с видом испуганным, но решительным, как бывает с мужчинами, когда они не в состоянии понять тайну женского организма. Я стала заплетать волосы в косу, он и здесь только кивал головой. Он думал, что будущая мамочка — хрупкое и беззащитное существо, которое нужно баловать. А я злилась на него из-за того, что спасовала перед его матерью, страдала из-за своей вины и горя. Впервые со времени аборта я подсчитала, сколько времени было бы тому ребенку. Два года и четыре месяца. Так постепенно я пришла к выводу, звучавшему как приговор: «Я даже не увидела тебя».

За время одиночества я совершенно переменилась. Вставала и чувствовала себя прекрасно: никаких утренних недомоганий. Сегодня все будет хорошо, говорила себе. Но вдруг посередине какого-нибудь самого обычного занятия — например, мытья посуды или стояния в очереди в банке — меня охватывало такое уныние, что единственным желанием было уснуть. Поэтому очень часто по вечерам Джон приходил домой и видел беспорядок и меня спящую. На цыпочках он заглядывал в спальню, а потом я слышала, как он готовит себе что-нибудь поесть. Я думала, если мне придется еще и говорить с ним, сойду с ума.

От его терпеливого отношения мне было не по себе, потому что я так и не сказала ему правду.

Однажды ночью Джон проснулся и увидел, что я сижу на стуле рядом с кроватью. Не понимая, в чем дело, сонный, встал и взял мои руки в свои, повторяя: «Ну что? Что?» Он говорил не для того, чтобы услышать ответ. Так успокаивают ребенка, если он плачет.

— Когда мне было семнадцать лет, я сделала аборт, — тихо призналась я.

Он сдавил мне запястья. «О чем ты говоришь?!» — он окончательно проснулся, голос звучал хрипло и грозно.

Я начала рассказывать, но не успела произнести и нескольких слов, как он, не выпуская моих рук, начал изо всех сил трясти меня. Я вырывалась, но он был намного сильнее. Он хлестал меня по лицу, по плечам, по груди моими же руками. Честное слово, я думала, что у меня отвалятся руки. Я только кричала: «Ребенок, Джон, ребенок». Он, должно быть, понял мои слова, и это на него подействовало. Он начал приходить в себя. Он оставил меня, надел плащ поверх пижамы и вышел, отправился к матери.

Около недели я жила одна, представляя, что так будет всегда. Утром вставала, одевалась во все старое, убирала в доме, покупала продукты, готовила обед. Рядом с домом был парк, где прогуливались молодые матери с детьми. Моя беременность была уже заметна, и я подумала, что там для меня самое подходящее место. Женщины с улыбкой спрашивали, когда я должна рожать. Но разговаривая с ними, я чувствовала себя еще хуже. У них была нормальная семья, а меня бросил муж и вернулся к своей матери.

Однажды утром я проснулась с решением идти домой. Ни о чем другом не думала. Почистила зубы, подобрала с иола разбросанную одежду и села в первый автобус на Атлантик-Сити.

Мать в этот день работала во вторую смену и уже была дома. Она стояла у плиты и ждала, когда вскипит чайник. Я открыла дверь.

— Ма…

Она медленно обернулась. Мы не говорили со дня свадьбы. Она даже не знала, что я беременна.

— Я тебя слушаю.

На полпути между плитой и дверью я упала в ее объятия. В последние два месяца я много плакала, но так, как плакала на кухне у матери, не плакала ни разу. Она держала меня в своих объятиях и говорила: «Все хорошо, теперь все хорошо». Она посадила меня на стул. Налила мне чаю и молока, быстро сварила яйца. Я поела, потом легла на свою старую кровать и уснула. Когда проснулась, на улице было темно. Маржи подкрашивала губы перед зеркалом.

— Ты возвращаешься домой? — она спросила вполне доброжелательно. Ей просто хотелось знать, что к чему.

— Нет, — сказала я, уже зная, что сюда не вернусь. Я собираюсь назад, к себе домой, ждать, когда придет муж. Если он не придет, я обойдусь. У меня родится ребенок, буду заботиться о нем с Джоном или без него. Денег достаточно, думаю, у нас будет все необходимое. Материнские объятия и ночь на моей старой кровати придали мне сил.

Прошло несколько дней, и однажды я проснулась от звука ключа во входной двери. Джон вошел в спальню, разделся и лег в постель. Мы лежали, слыша как бьются наши сердца. А когда я подумала, что умру, если он не прикоснется ко мне, он протянул руку. Мы только повторяли: «Прости, прости, прости».

В ту ночь мы, как никогда, страстно любили друг друга. Мы были как сумасшедшие. Когда все кончилось, Джон отодвинулся от меня и стал неподвижно смотреть в потолок. Он говорил, что я одурачила его в первую ночь после свадьбы. «Ты была такая хорошая, я так тебе верил». Я все время просила прощения, даже когда он встал и начал одеваться. Когда он уходил, мне хотелось бежать за ним, но я не побежала — знала, это бесполезно.

Я потратила огромные деньги на устройство детской комнаты, подписывала чеки по всему городу. Если уж Джон не хочет жить со мной, то пусть хоть вспоминает о моем существовании, просматривая банковский баланс. Я пригласила человека покрасить в детской и оклеить ее обоями, заказала белую мебель и забила все шкафы детской одеждой. Когда вечером направлялась к кровати, ноги гудели от хождения по магазинам. Иногда Джон приезжал, но чаще я спала одна. Однажды, когда он перед уходом одевался, я взяла его за руку и повела в детскую. Думала, если он ее увидит, то не сможет уйти.