Чтение онлайн

— Не знаю. Его давно не было. Он вообще ездил к нам редко. В последний раз был на рождество в 1938 году.

Второй нацист обратился к Вере с учтивым вопросом:

— А если ваш отец умрет в больнице, как известите брата?

Показав на радиоприемник, Вера ответила, не моргнув глазом:

— Дадим объявление по радио.

С ругательствами фашисты перевернули все вверх дном и убрались ни с чем. В этот же день Фучик узнал о визите гестаповцев, и ему стало ясно, что теперь начинаются серьезные испытания. Более года прожил он под угрозой ареста, и пока все сходило с рук, а как быть теперь? Огорчило его и известие о болезни отца, лежавшего в одной из пльзенских больниц. Состояние его здоровья вызывало серьезные опасения, и Юлиус не мог не навестить отца, не встретиться с ним.

Однажды к больному пришел врач и во время осмотра тихонько шепнул:

— Господин Фучик, сейчас вас придет проведать один человек. Будьте осторожны, прошу вас. Не разговаривайте. Рядом… — Он не договорил. И только глазами подал какой-то загадочный знак.

«Кто это может быть? К чему такая таинственность? Нельзя разговаривать… Странно», — думал больной старик, не замечая, что за каждым его движением внимательно следит сосед.

Через минуту белая дверь открылась, и в комнату вошли два врача в белых халатах.

«Господи, да ведь это Юлек!» — чуть было не выкрикнул больной. Но острая боль и предостерегающий взгляд доктора заморозили на его губах радостное восклицание. Они поздоровались только взглядами. Юлек словно говорил:

«Будь мужественным, мой дорогой! Молчи и не подавай вида. Мы еще встретимся в лучшие времена, и тогда…»

«Через два дня, — вспоминал позднее Карел Фучик, — я узнал, что на койке напротив меня лежал гестаповец. Он прикидывался больным и ждал Юлека».

Лихорадка, охватившая Юлиуса в период работы над книгой о Б. Немцовой, не проходила. Его уже захватила новая идея, которая казалась ему удачной, правильной и, главное, созвучной времени и обстановке в стране. Ради этого можно опять отложить в сторону первые четыре главы романа «Поколение до Петра». Фучик начинает работать над этюдом о Кареле Сабине. Этот писатель не был для него тем, кому обычно говорят «его» автор, то есть писатель, к работам которого постоянно возвращаются и каждый раз в них находят что-то новое для души, для размышлений. Еще летом 1938 года в букинистическом магазине ему попала в руки книга «Театр и драма в Чехии до начала XIX века». В толстом кожаном переплете с золотыми звездочками книга Карела Сабины на немецком языке была под псевдонимом «Лео Бласс». Долго никто не знал, кто скрывается под псевдонимом. Юлиус считал это произведение весьма значительным, даже единственным в своем роде, собирался перевести его, но как-то все не доходили руки. Уезжая в Хотимерж, он взял книгу с собой, но и здесь она пролежала почти целый год. И вот Густа приступила к переводу, а Юлиус собирался дополнить книгу обстоятельными примечаниями и вступительной статьей.

Его заинтересовал Сабина — крупная и в то же время трагическая фигура чешской культуры и политики XIX века. Поэт и романист, литературный критик, друг и восторженный поклонник Махи, участник пражского восстания 1848 года, один из идейных вождей радикально-демократической партии, автор книги «Духовный коммунизм».

За участие в восстании он был приговорен к смертной казни. Позднее она была заменена многолетним тюремным заключением. Восемь лет он провел в Градчанской тюрьме и Оломоуцкой крепости и в мае 1857 года был амнистирован и выпущен на свободу. Он снова в Праге, но теперь за каждым его шагом следит полиция, ему запрещена любая литературная и общественная деятельность.

Он чувствовал полное одиночество и изолированность, подвергнутый всем ударам судьбы и настоящей тирании кредиторов. А у него жена и двое детей. Но судьба, казалось, улыбнулась ему, и он снова начал печататься.

30 июля 1872 года на квартире пражского адвоката Яна Кучеры десять друзей, соратников Сабины (среди них Ян Неруда, Витезслав Галек, Йозеф Барак), предъявили ему тягчайшее обвинение в предательстве — тайный полицейский рапорт, относящийся к 1861 году, подписанный именем Роман. Сабина клялся, что это его один-единственный рапорт, старый, совершенный с горя и уже забытый им грешок, после которого с ним ничего подобного никогда не случалось. Приговор был единодушным: если Сабина не хочет быть публично разоблаченным, он должен навсегда покинуть родину. В случае же отказа он будет публично разоблачен как полицейский доносчик. Он избрал пожизненное изгнание. Однако уже на третий день своего пребывания в Дрездене, куда он направился из Праги, он узнал из немецких газет, что публично объявлен на родине изменником народа и что против него ведется бурная кампания в печати.

Сабина вернулся в Прагу и пытался оправдаться, но его уже никто не слушал. И даже на афишах «Проданной невесты», либретто которой он написал, уже нельзя было упоминать его фамилию. Он пережил свой позор на пять лет и умер презираемый, отверженный обществом, в жестокой нищете. Только несколько рабочих-социалистов шли за его гробом и возложили единственный венок на его могилу. Но имя Сабины все-таки было невозможно предать полному забвению — слишком глубокий след оно оставило в сознании прогрессивных кругов. Вокруг его имени вспыхнула полемика, некоторые из его друзей стали утверждать, что с ним обошлись несправедливо, они пытались снять часть предъявляемых ему обвинений, а позднее и полностью его реабилитировать. Шло время, открывались архивы бывшей австрийской монархии, и становилось все более ясно, что Сабина оступился не только раз, а действительно стал постоянным агентом полиции и систематически занимался доносами, даже на близких друзей и родственников. Центральной проблемой своего исследования Фучик взял измену Сабины. Его побуждали к этому не только нерешенные литературоведческие споры. Он понимал, что сейчас, в условиях оккупации, когда испытывалась стойкость и неподкупность каждого человека в стране, нужно в первую очередь решить именно этот вопрос. Гитлеровцы плели тайную сеть провокаций, засылали своих скрытых агентов в ряды борцов Сопротивления, мучили арестованных, пытаясь сломить их характер и сделать из них предателей. Каждый случай слабости, измены наносил ощутимые удары по рядам подпольщиков.

Судьбой Сабины можно и нужно напомнить всем честным людям, как важно не уступать ни пяди под давлением оккупантов, как важно даже в самые трудные минуты хранить свое знамя в чистоте.

«С первой выданной тайной изменник предает и свою волю, сдается на милость своему новому хозяину и служит ему дальше уже не потому, что хочет, а потому, что должен. Он говорит уже не всегда только то, что хочет, но и то, к чему вынуждает его зависимое положение, разоблачает других, чтобы самому не быть разоблаченным… коготок увяз, всей птичке пропасть».

В отличие от тех, кто защищал Сабину от его судей и пытался вернуть ему имя и место в истории чешской литературы и политики, Фучик измеряет ответственность читателя перед теми, кто его любил, перед теми, кто видел в Сабине своего предшественника, своего советчика, своего соратника — и более того, воплощение своих идей. «Десятки других чешских писателей, возможно, могли бы быть реабилитированы, будь они на месте Сабины. Сабина — ни в коем случае».

Эта взыскательная требовательность к Сабине определялась тем, что Фучик видел в нем революционера и пользовался той же меркой, с какой подходил к самому себе.

«Но такой борец ответствен за каждый свой шаг, потому что за каждым его шагом внимательно следят как друзья, так и враги. Всегда и во всем он должен был помнить о том, что он представляет. Каждое колебание, каждая слабость характера здесь выглядит умноженной на расстояние, пройденное боевым авангардом. „Я человек свободы, для добродетелей у меня мерка иная“, — говорит Сабина в „Оживших могилах“. Правильно, борец за свободу должен ценить свои доблести по иной, более строгой мерке. И по иной, более строгой мерке оцениваются и его недостатки. Он сломает себе шею там, где другой только поскользнется. Каждое пятнышко на нем превращается в глубокую язву. Как опозорена теперь личность Сабины!»

Фучик осуждает Сабину за удар, который он нанес революционному движению, когда были разоблачены его сношения с полицией. Как бы ни менялись идеи, люди всегда люди; и в конечном счете все дело в них: они накладывают свой отпечаток на идеи. Если люди раболепны, безнравственны, то даже великие идеи, пройдя через их души, становятся для окружающих посредственными и даже отталкивающими. Поэтому, с суровой непримиримостью указывает Фучик, писатель должен был предпочесть смерть постыдному сговору с полицией, «…человек борющийся определяет свою решимость жить или умереть на весах всего общества… Если нужно было ради идеи чем-либо пожертвовать, то это жизнью, а не честью».

Фучик сделал чрезвычайно важный вывод о том, что измена писателя имела в высшей степени разрушительные внутренние последствия для его творчества. Вопреки устоявшемуся мнению, он показывал, что падение писателя началось не с 1872 года, когда он был подвергнут остракизму, а значительно раньше, еще с 1859 года, когда он стал полицейским осведомителем. Именно тогда, несмотря на лихорадочную литературную активность, медленно, постепенно, но неотвратимо наступила полоса депрессии, творческое развитие писателя остановилось.