Чтение онлайн

— Нет, с бомбами, у Малька ж не спишешь, — Нюша чуток замедлила шаг, Инка и так дышит как загнанная. Ещё родит прямо на ходу. А бомбами у них назывались заранее написанные на листах бумаги ответы на вопросы экзамена. Если со шпоры надо было исхитриться и списать, то бомбу нужно было только вытащить.

— Это точно, — кивнула Инна, — но и бомба, Ань, не поможет. Он, гад, на дополнительном срежет.

— Инка, не гони волну, и так тошно, — взмолилась Нюша.

— Ань, а если я прямо вдруг на экзамене рожать начну? — вдруг озарила Инку светлая мысль. — Тогда что?

— Родишь в музее, на диване, где Герцена родили, — предположила Нюша. Их Литинститут располагался на Тверском бульваре в знаменитом Доме Герцена, и комната, где на пузатом кожаном диване, где якобы родился писатель, считалась мемориальной.

— А ребёнка назову Герценом? Мне ультразвук мальчика высветил. Прикинь, Герцен Олегович? А что, прикольно! — прикинула Инна, чуть не споткнувшись о ледышку. Нюша едва успела подхватить подругу под локоть.

— Нет, назови Мальковым! Представь, Инн, — и Нюша изобразила с нарочито американским акцентом: — Мал–кофф!

Инна закатилась. Так, смеясь, они и вошли в бывший Дом Герцена, в альма–матерь свою, Литинститут имени пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького в девичестве Пешкова.

— Ох, не к добру мы смеемся, не к добру! — сдавая шубу в гардероб, вздохнула жизнерадостная Инка и тут же захихикала вновь.

Нюша отвечала в последней пятёрке. Не глядя на нее, Мальков бесстрастно выслушал идеологически верное содержание бомбы. Речь шла о праве на жильё. Хорошее право, жаль что не обязанность. Нюшу этот вопрос волновал мало: они с братцем жили в трёхкомнатной со своей глухой бабушкой и других перспектив пока не предвиделось.

— Ну хорошо, — поднял, наконец, Мальков глаза. Глаза были мутные и зеленоватые, как у крокодила. Крокодил проглотил, предварительно утопив, уже полтора десятка жертв, подавившись лишь беременной Инкой. Та так артистично стонала и крутилась, что хищник поставил ей «хор», практически не слушая.

— А вот скажите, э–э–э, — Мальков заглянул в зачётку, — Сидорова, как, по–вашему, я имею право на льготную жилплощадь? — и крокодил интригующе прищурился.

— Вы? — невинные ореховые глаза Нюши округлились. — Конечно, имеете!

— Это почему? — удивился Мальков. На желтоватом его лице ходуном ходили желваки. Тудым–сюдым. Тудым–сюдым.

— Почему? — переспросила Нюша. И выпалила: — Ну, вы же — инвалид!

— Я — инвалид? — изумился зверь. Он встал со стула и, разминаясь, противно захрустел пальцами.

— Ну да! — честно подтвердила Нюша.

— Почему инвалид? — Мальковские желваки прямо спятили. Не желваки — маятники. Сам препод в ритме желваков нервно топтал аудиторию, чеканя шаг, как деревянный солдат Урфина Джюса.

— Ну как же?.. — Нюша поняла, что её несёт. — Ведь…

Нервный кашель соратника–мученика Паши Волкова остановил ее готовые вырваться слова про «психическое нездоровье» маньяка–садиста. Она запнулась и покраснела.

— Что ж, Сидорова, поговорим об этом в следующий раз! — Мальков остановился у стола, нагнулся и, не глядя, протянул ей незаполненную зачётку.

— Ну и хрен с тобой, старый козёл! — ответила ему скромная Нюша.

Уже за дверью аудитории, естественно.

25 января 1997 года,

За Гошей на Ленинский Нур подскочил в начале десятого. Сидоровы жили в крайнем из трёх некогда элитных домов, которые в народе издавна называли «Три поросёнка». Эти три солидных башни построили ещё перед московской олимпиадой, дабы правительственную трассу не портил вид непрезентабельных хрущёвкок. Один дом принадлежал КГБ, другой Совмину, а третий отдали творческой элите. В одном доме с Сидоровыми жили, например, неувядающий комсомольский певец и известный режиссёр, прославившийся телесериалами из деревенской жизни. Нур в свои школьные и первые институтские годы проживал рядышком, в соседней башне, у дяди Надира, занимавшего солидную должность в нефтегазовом министерстве.

Возле подъезда переминался с ноги на ногу человек в дутой синей «найковской» куртке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза. Увидев Нура, человек опустил голову, пытаясь закурить на резком снежном ветру — в этой точке Москвы ветры дули, кажется, не переставая. Где–то Нур его видел, этого дутого, хотя теперь полстраны в таких куртках ходит.

Гоша встретил друга при полном параде. Он стал едва ли не выше ростом, вырядившись в длинный кожаный плащ с погонами штандартенфюрера СС.

— Ни хрена себе! — присвистнул Нур. — Так и тянет тебе честь отдать. Ты что, прямо так и поедешь?

— Ну и чего? — подбоченился Гоша. Он был чрезвычайно доволен, что Нур подбросил такую славную мыслю.

Привычная ко всему консьержка, здороваясь с Гошей, даже не изменилась в лице. Зато дама с собачкой, входившая в подъезд, испуганно отпрянула, а её грязновато–белый шпиц заполошно затявкал.

— А это что за хрень? — изумился Нур, вытягивая из–под «дворника» красный листок. На нём чёрным фломастером была нарисована стрекоза с огромными выпученными глазами. Гоша взял рисунок и очумело уставился на стрекозу. Де жа вю какое–то, — подумал он, складывая мокрый листок и автоматически засовывая его в карман плаща.

— А это что за казаки–разбойники? — хмыкнул Нур.

Прямо перед капотом его «девятки» на заледеневшем асфальте алела стрела, нарисованная спреем. Краска была свежайшая — мелкие кровавые пузырьки ритмично взбухали и лопались.

Гоша посмотрел по направлению стрелы и решительно двинулся вперёд. Стрела была не одна. Метров через тридцать светилась следующая, нарисованная на боку оплывшего сугроба.

Так, по стрелам, через сквер, Нур и Гоша быстрыми шагами вышли к кинотеатру «Казахстан», где их дожидалась последняя стрела, недвусмысленно указывавшая на афишу. Фильм назывался «Прыжок в бездну».

— Ты что–нибудь понимаешь? — озадаченно спросил Нур, накручивая на палец прядь волос.

— Кажется, начинаю… — протянул Гоша, стискивая в кармане влажную стрекозу, но Нур перебил его:

— Вон, вон тот мужик, что у подъезда отирался!

Синяя дутая куртка как раз в это мгновение скрылась за дверью кинотеатра. Штандантерфюрер и друг его Нур бросились в погоню. «Казаки–разбойники» оборачивались «Зарницей».

— Билеты, билеты, молодые люди! — заверещала пожилая билетёрша.

— Пропуск. Мы с «Мосфильма», — бросил Гоша, и это почему–то сработало.