Юность олигархов
Шрифт:
— Не забыл! — крикнул невидимый Лёвка.
— О! Какие люди! Господин Котов собственной персоной! — Сидоров раскрыл объятья невысокому человеку лет тридцати, которого почти не было видно за двумя огромными букетами лилий. — Спасибо, спасибо, я так тронут! — Гоша попытался отобрать цветы.
— Нет, нет, Гоша, цветы не тебе, — хохотал Котов, отбиваясь, — Катюша, поздравляю! — бордовые лилии достались Кате. — А где же прекрасная Анна? — Нюше предназначались лилии белые, переложенные веточками остролистой травки.
— О твоём предложении — после банкета, — улыбнулся Гоша и пропустил Нюшу, которая уже успела переодеться в маленькое красное платье с меховым цветком–брошью на левом плече.
— Миледи! Вы ослепительны! — Котов картинно прикрыл глаза и, встав на одно колено, протянул Нюше букет. Глаза он так и не открывал — боялся ослепнуть от Нюшиной красоты, поэтому травинка из букета неожиданно уткнулась прямо Нюше в нос.
— Апчхи! — таков был ответ на комплимент.
Всеми забытый Полторадядько гордо покинул негостеприимное заведение, хлопнув дверью. Хлопка не получилось — дверь сдерживало хитроумное устройство, позволявшее ей закрываться степенно и размеренно.
И даже здесь у шапок всё было не как у людей — прямо по центру на двери был наклеен красный лист бумаги. На листе не то белилами, не то мелом была нарисована стрекоза с остроконечными крыльями. Её выпученные глаза, казалось, подмигивали старшему сержанту. Полторадядько сквозь зубы матюгнулся и, сорвав лист, бросил его под ноги. А для верности припечатал красный комок тяжёлым башмаком. Чтобы не подмигивала, сука.
Верный Савельев ждал его недалеко от входа, любезничая сразу с двумя торговками. Судя по раскрасневшейся физиономии, он уже немного принял на грудь. Синие его щёки и подбородок приобрели вполне человеческий розоватый оттенок.
— Идём, Савельев, — окликнул Полторадядько повеселевшего коллегу.
— Ну что, удачно?
— Удачней не бывает! — по интонации Полторадядьки было ясно, что денег нет, а сам Полторадядько в ярости.
Роза в душе его окончательно увяла, а соловей сдох.
Глава четвертая. Пятеро смелых
12 февраля 1997 года,
06.30
Парень в синей дутой куртке толкнул его плечом так, что Гоша едва не упал в сугроб. Не оглядываясь, тот быстро зашагал по ровной широкой дороге. Гоша хотел крикнуть вслед, но крик застрял в горле: на куртке вместо традиционной найковской галочки была не то нарисована, не то вышита стрекоза. Всё тот же неуловимый! Что ж, на этот раз ему не уйти. Гоша в три прыжка догнал было парня, но тот тоже не стоял на месте — расстояние между ними практически не уменьшилось. Конечно, надо было крикнуть, остановить, но голос напрочь отказывался слушаться. Хотя вроде бы и пил вчера всего–ничего. Да и пиво трудно было назвать ледяным.
Гоша попытался ускориться, но скользкая поначалу дорога вдруг стала липкой, будто её только что заасфальтировали. Ботинки вязли в тягучей массе. А синяя куртка спокойно себе удалялась, будто её владелец шёл по воздуху. Ботинки! — понял Гоша. И правда, всё дело было в ботинках. Гоша расшнуровал и скинул свои тяжелые зимние башмаки. В носках бежать стало легче и стрекоза–галочка вновь приблизилась. Дорога была не горячей, но тёплой — видно и правда здесь только что проехал каток. Только вот работяг в оранжевых фартуках видно не было. Хотя свидетели вязкой погони имелись: люди со смазанными, расплющенными лицами стояли вдоль дороги неподвижно, как часовые.
Парень в синей куртке обернулся и Гоша узнал его.
— Васька! — закричал, точнее, захрипел он. — Липатов, стой! Чего же ты хочешь?
Вася покачал кудрявой есенинской головой и ничего не ответил. Лишь растянул губы, словно пытаясь улыбнуться. Он сделал знак рукой Гоше, мол, айда за мной! И остановился как вкопанный перед пропастью. Гоша, хотя и был ещё далеко, внутренним зрением увидел эту пропасть — в ней не было дна.
— Стой, Липатов, стой! — захрипел Гоша и из последних сил прыгнул, почти настигнув Ваську. Он схватил его за куртку. Неужели успел?
Но в руках его опять была только куртка, но не синяя, спортивная, а джинсовая. Гошина ладонь ощущала шероховатость ткани. Он слишком хорошо помнил это ощущение. Шероховатость и плотность — Вася Липатов был пижоном и носил исключительно фирму…
Гоша босиком стоял на краю земли, над бесконечной бездной. ТАМ не было ничего — только холод.
От холода он и проснулся. Одеяло валялось на полу, простыня сбилась. Рука судорожно сжимала плотное диванное покрывало. Гоша взглянул на часы. Блин! Половина седьмого! Теперь уж точно не заснуть, разве что снова провалиться в ночной кошмар. Так недолго и неврастеником стать!
Стрекозы и синие куртки стали преследовать не только наяву, но и во снах.
Пора с этим завязывать. Пусть Нур сегодня же едет в Наро-Фоминск, — решил Гоша. — Привидения исчезают только при соприкосновении с реальностью.
После холодного душа ночные призраки отступили в небытие. Их время — ночь. Гоша растёрся жёстким махровым полотенцем и вышел из ванной в нормальную, дневную жизнь. С утра его ждало очень даже приятное мероприятие. Мама оставила приглашение — для VIP, между прочим, персон — на презентацию выставки «Человек играющий». Гоша с письменного стола взял приятно пахнущую типографской краской открыточку. Изящно прорисованная ехидная рожица робота–крупье, казалось, подмигнула ему с приглашения. Итак, Политехнический, открытие в одиннадцать ноль–ноль. Организатор выставки — группа компаний «Хронотоп». Значит, зрелище предстоит грандиозное. Гоша и представить себе не мог, насколько неоднозначным оно на самом деле окажется…
12 февраля 1997 года,
07.10
В немногочисленном кругу своих коллег он был известен под именем Садист. Не иначе как за исключительно кроткий и миролюбивый нрав.
Садист проснулся ни свет, ни заря. Немного поворочавшись на жёстком диване, он всё же встал, сразу включил телевизор. Громкость — почти на нуле. Садисту вполне хватало невнятного бормотания ящика, чтобы разрушить страх одиночества. Не кошку же, в самом деле, заводить! Правда, бывали в его жизни женщины, пытающиеся этакой кошкой втереться в дом, но при его специальности ни о каких постоянных связях и речи не могло идти. Ведь он был профессионалом.
Бреясь, он разглядывал своё лицо в зеркало. Хорошее лицо, неприметное. Разве что складки от носа к губам слишком глубоки. Да глаза слишком яркие — взгляд жёсткий, цепкий. Надо сегодня надеть очки с самыми толстыми линзами. Тогда все скорее запомнят очки, чем глаза.
И всё было бы хорошо, если бы не проклятый насморк. Это было его единственным по–настоящему слабым местом. Еще не хватало, чтобы разыгрался детский гайморит. Садист взял из подвесной аптечки пузырёк с пипеткой и старательно закапал лекарство в каждую ноздрю. Ну и мерзкий же запах! Теперь за версту будет нести, как от старушенции. Садист поморщился и тщательно опрыскал себя одеколоном «Ветивер». Он вспомнил, как последняя его подружка, безуспешно пытавшаяся стать постоянной составляющей его жизни, говорила об этом запахе: «запах свежей ёлки, солидный, не душный». Солидный — это то, что нужно на сегодня. Там, где ему предстоит сыграть главную роль, будет много именно что солидных людей.
Садист проверил наличие приглашения. Открытка с хитрой рожей робота была, как и положено, на месте. Теперь осталось лишь начистить ботинки, взять реквизит, и — в путь!
Перед уходом, чтобы отбить навязчивый запах лекарства, Садист вновь щедро опрыскал себя солидным «Ветивером». Теперь он, наверное, должен был благоухать как новогодняя ёлка. Но сам он этого не чувствовал напрочь.
12 февраля 1997 года,
10.20