За спиной – двери в ад
Шрифт:
– Витька знает, – сказала Татьяна мужу. – Вот точно знает. И знал, да ничего не сказал. Мы с тобой тут, как два кукуя, не можем придумать, куда себя деть, пока наши дети в Парижах живут, а здесь, где-то рядом, внучок или внучка маются? И где ж это? В детском доме, что ли?
– Да говорю же, – застонала Ирина, – может, я чего перепутала…
– Так она была беременна или нет? – подал наконец голос Юдин. Он нахмурился и теперь нервно размешивал сахар в бокале, то в одну сторону, то в другую.
– Была, это точно. Но оставила она ребенка или нет – понятия не имею.
– Не вздумай звонить ей, – сказал как отрезал Юдин. – Слышь, Татьяна? Не вздумай! Арман узнает, голову ей оторвет… Господи, только этого нам еще не хватало…
– Послушайте, женщина… Когда это было? – спросила Юдина.
– Ну, если вы говорите, что она уехала три года тому назад… Значит, приблизительно до отъезда все и успела сделать – и родить, и определить, и свинтить…
Ирина вдруг поймала себя на том, что ей совсем не стыдно перед этими людьми за то, что она лжет, и лжет исключительно с целью выведать как можно больше подробностей из личной жизни их дочери. В нормальной семье, где родители любят своих детей, опекают их, где есть понимание, не может мать ничего не знать о беременности дочери. Если же предположить, что пусть даже Нина и не была беременна, то тогда тем более к чему эти странные разговоры о каком-то там ухажере-кавказце? А если она была беременна и родила, тогда о чем здесь вообще говорить?
Какие-то это странные, недоделанные родители. Вот видно, что между собой живут ладно, что все-то у них размеренно и в порядочке, да только все равно что-то в этом доме не так, а что, Ирина никак не могла понять. Иногда так смотрят друг на друга, словно боятся чего-то. А почему друзей нет? У каждого нормального человека есть хотя бы один друг. Или просто знакомые, которые ходят в гости, пусть даже и надоедают, сплетничают, завидуют… Это жизнь. А вот здесь, в этой тихой и бедной квартирке, заполненной ящиками со свежими овощами, какими-то ведрами, стеклянными банками, корзинками, где пахнет, как и положено, выпечкой и яблоками, все равно что-то не так… Как будто бы эти люди живут не своей жизнью. Откуда у Ирины возникло такое чувство, она и сама объяснить не могла. Только воображение быстренько так показало ей очень странную картинку: Юдины, чуть ли не обнявшись, с испуганными глазами, прижавшись друг к другу, отмывают руки от крови, и розово-оранжевые прозрачные капли воды дрожат на стенках раковины… Они словно убили кого-то и теперь, связанные этим общим преступлением, обречены жить вместе. Или другая картинка… Вот так же вот, взявшись за руки, открыли чужую квартиру, вошли туда на цыпочках, да и остались там жить… на всю жизнь. Потому никого и не принимают, ни с кем лишний раз словом не перемолвятся. Хотя между собой живут хорошо.
– Вы… это… – Татьяна Юдина смотрела на Ирину умоляюще, разве что не схватила ее за руку и не поцеловала. – Пожалуйста, если даже и так… Может, проглядели мы дочку… Никому ничего не рассказывайте, очень вас прошу. Ведь устроила она свою жизнь, и хорошо устроила. Да только родители ее мужа – непростые люди, богатые, если что узнают, о каком таком прошлом Ниночки, заставят сына разорвать с ней отношения. А у них сынок растет, маленький Патрик.
– Вы знаете, я чувствую себя страшно виноватой перед вами… Не должна была я ничего вам такого говорить. Вы уж извините меня. Язык мой – враг мой, как говорится. Конечно, я буду молчать, вы мне только дайте ее новый адрес, чтобы я могла ей деньги переслать…
Татьяна оглянулась на мужа, словно хотела спросить, давать ли адрес дочери. И тот едва заметно пожал плечами, мол, я не знаю, поступай, как считаешь нужным.
– Знаете что? Вы оставьте эти деньги себе, а адреса мы вам дать не можем… Где гарантия, что вы не сообщите ее мужу о ребеночке-то… Она не бедно живет, думаю, она уже и думать забыла про ваш долг, да и про вас. Я покой потеряю, если дам вам ее адрес…
– Так, значит, вы прощаете мне долг? – Ирине было трудно выразить лицом туповатое выражение благодарности за то, что ей простили долг. Она постаралась сделать вид, что и не заметила, что ей только что выказали недоверие.
– Да-да, женщина… Вы идите, идите уже…
Юдина чуть ли не вытолкала ее в спину.
– Ну хорошо… – Ирина притормозила уже в дверях. – Будете разговаривать с Ниной по телефону, не забудьте сообщить ей о том, что вы простили мне эту тысячу…
Ирина вышла на улицу, вдохнула в легкие теплый летний воздух, и так захотелось перекреститься, словно она побывала в гостях у нечистой силы.
Она позвонила мужу, рассказала о своих впечатлениях.
– Знаешь, у них в квартире хоть и чисто, но дышать почему-то трудно… И какие-то они не такие… Не знаю, как это объяснить… Может, черной магией увлекаются или в секте какой состоят… Это внутреннее чувство, понимаешь?
Василий суховатым тоном, как если бы он разговаривал с коллегой по работе, посоветовал ей не думать об этом и приступить к следующему пункту плана.
– Старайся абстрагироваться… А что касается чувств, то воспринимай их исключительно как подсказку, как проявление интуиции, которая поможет тебе получше разобраться в людях.
– Хорошо, я так и сделаю… Следующим пунктом идет ее подруга Светлана Сторожева, кассирша в супермаркете…
Глава 24
Париж, 2010 г.
С тех пор как Бертран уехал в Москву, Арман совсем потерял покой. Он спрашивал себя, а готов ли он узнать правду о Нине, и каждый раз отвечал себе в зависимости от настроения. Иногда он чувствовал себя сильным и уверенным, и тогда ему казалось, что он готов простить ей абсолютно все, он даже представлял себе этот непростой разговор с ее слезами и его доверительно-покровительственным тоном, когда он будет держать ее в своих объятиях и успокаивать, прижимая к себе и шепча ей на ухо ласковые слова, мол, я тебя люблю такую, какая ты есть, и твой тайный ребенок – мой ребенок, плевать на моих родителей, это моя жизнь….
В другие дни, когда ему казалось, что Нина отдаляется от него, что она становится чужой и что еще немного и она заявит ему, что не может больше жить с ним, что у нее в Москве остался ребенок или муж, любовник или вообще семья, без которой ей трудно, невозможно, ему становилось невыносимо больно от одной только мысли, что им придется расстаться. Что он никогда больше не увидит пусть и грустного, но такого любимого им лица, этих распахнутых в каком-то немом вопросе глаз, не сможет прижать ее к себе, поцеловать, обнять…
Бертран уехал и пока молчал, а это означало, что он работает, ищет прошлое Нины. Хоть бы он его уже не нашел!
Поздно вечером, когда они лежали обнявшись, утомленные любовью, и голова Нины покоилась на его плече, он вдруг понял, что совершил ошибку, пригласив Бертрана. Не надо было ничего этого. Ни придумок с бриллиантами, ни проверок, ни попыток заглянуть в прошлое жены. Надо было действовать иначе, собственными силами заставить Нину признаться в том, что мучает ее последнее время. Убедить ее, что он готов выслушать ее, что он – ее самый близкий человек, ее друг, которому она может довериться, зная, что он все простит и поймет.
И вот когда он, поглаживая ее разметавшиеся по подушке волосы, думал о ней, представляя себе возможный откровенный разговор и следующее за ним полное примирение и открытость, его словно током ударило… А что, если ее изнасиловали! Там, в Москве. Вот откуда этот нежеланный ребенок! Это могла быть страшная, по-женски трагическая история, которую Нина так и не забыла. И в этом случае ей должен помогать опытный психоаналитик, который способен ввести ее в состояние гипнотического сна, во время которого она все и расскажет! И как это ему не пришло такое в голову раньше? Вот дурак-то!