Чтение онлайн

Витебск: в 1959 ― 162 тыс.,

в 1980 ― 328 тыс. (рост в 2 раза).

Столь гигантская миграция селян в города (по историческим меркам она произошла мгновенно) — явление катастрофическое. С одной стороны, оно резко замедлило превращение беларуского этноса в нацию, которое происходит именно в городах. С другой стороны, лишило эту формирующуюся нацию своих этнических основ, хранителем которых всегда является крестьянство.

Главным выразителем национального сознания литвинов (беларусов) во времена Великого княжества Литовского и Речи Посполитой была шляхта. В конце XIX века к ней присоединились так называемые «разночинцы» (образованные выходцы из различных социальных групп), сформировавшие затем интеллектуальную среду, именуемую по-советски «интеллигенцией». Но в 1930-е годы эту национально-демократическую интеллигенцию объявили «враждебной» советскому обществу и почти полностью уничтожили [47] .

В отличие от шляхты и интеллигенции, крестьянство всегда демонстрировало огромные проблемы в сфере национального самосознания. Например, в Западной Беларуси, когда польские власти в 1920-е и 1930-е годы проводили переписи населения, большинство крестьян в ответ на вопрос о национальности называло себя «тутэйшымі» («здешними»), и их записывали «поляками».

Так называемая «толерантность» беларусов — это на самом деле следствие разобщенности, связанной с традициями хуторской жизни. Беларусы вообще малообщительный парод, не склонны к случайным знакомствам, к объединениям в общества по интересам — и, как итог, вообще к политической активности.

По мнению большинства историков и социологов, волна массового бегства крестьян в города в 1960 - 1980 гг., полностью «размыла» урбанистическую среду, формирующую нацию. Вчерашние крестьяне принесли вместе с собой в города «менталитет холуйства по отношению к власти, привитый десятилетиями колхозного и крепостного рабства». В этом аспекте Минск 1950 года (273,4 тыс. жителей) и Минск 1980 года (1 млн. 309 тыс.) — совершенно разные города. Первый еще представлял собой сообщество горожан, а второй — это уже сообщество селян («большой колхоз» вместо города), к тому же склонных к хуторской жизни даже в городских условиях («моя квартира — мои хутор»).

Если беларусы-горожане 1950-х годов (имеется в виду образованная часть жителей) ценили свою «беларускость», то бывшие селяне не только не ощущали себя беларусами (только «здешними»), но и стремились избавиться от своих беларуских черт, так как видели в них «признаки своего деревенского происхождения, неуместные в городской жизни». В своих деревнях они говорили по-беларуски, но, переселившись в юрода, старались говорить по-русски, чтобы «не выделяться». «Эталоном для подражания» у них стали люди, приехавшие в БССР из других союзных республик — партийные работники, администраторы, инженеры, преподаватели высшей и средней школы, врачи. На таких они и равнялись. Так начался чудовищный кризис беларуской «мовы», инициаторами которого являлись сами «новые горожане».

Именно за эти 20 лет (1960 - 1980) численность семей в БССР, пользовавшихся беларуским языком в повседневной жизни, сократилось на 50 %.

Одновременно с опустением наших деревень исчезал не только живой беларуский язык, но и тысячелетний беларуский фольклор, народная музыка, песни и танцы, даже беларуские имена, которые были у нас испокон веков. Увы, нынешние «агрогородки» — это уже не села, а урбанистические образования с культурой «городского типа». Наше село выродилось...

По схемам социологии, процесс образования нации идет за счет работы двух сфер: село является хранителем этнических реалий, а город формирует политическую нацию (г. е. гражданское общество). В итоге нация — это Гражданское Общество с этническим лицом. Но Катастрофа 1960 - 80-х гг. все сломала в этом процессе: были подорваны и этнические основы, и остановлено формирование гражданского общества. Это то же самое, что выкопать из земли яблоню и закопать ее снова корнями вверх — плодоносить она не станет.

Наши главные нынешние проблемы так или иначе исходят из Катастрофы 1960 - 80-х гг. К сожалению, для наших историков такой взгляд еще непривычен, мало кто из них пытался оценить масштабы и последствия произошедшего. Как ни странно, но это тоже «белое пятно» нашей уже новейшей истории.

Хорошо ли, что за 1960 - 80-е гг. население столицы Беларуси выросло в 2,57 раза? Представьте себе, что за последние 20 лет (с 1991 года) население Минска увеличилось с 1,75 до 4,5 млн. человек. Это поистине социальный катаклизм: совершенно другой город с совсем другим населением.

Сегодня в Минске живет четверть населения страны, что нельзя считать нормальным явлением. С такими пропорциями в Варшаве должны жить 10 млн. поляков, в Киеве — 12 млн. украинцев. в Москве — 36 млн. россиян, в Пекине — 300 млн. китайцев! Даже в Японии, где при площади островов в 46 раз меньшей, чем Россия (372 тыс. кв. км. против 17.075 млн. кв. км.) разместилось почти такое же население (Япония — 135 млн., РФ — 144 млн.), — население Токио с пригородами составляет почти вдвое меньше от нашей пропорции. И это при том, что средняя плотность населения различается почти в 8 раз (в Японии — 363 человека на один квадратный километр, в Беларуси — 46 человек). Есть повод, чтобы серьезно задуматься.

У нас после 1980 года стали пустовать огромные площади плодородных земель, которые крестьяне обрабатывали веками. Еще в 1989 году преподаватель кафедры философии Минского института иностранных языков, доцент-социолог, говорил нам, студентам:

«Отработаю в Минске будни — а на выходные еду на свою дачу, которую с трудом выбил. Есть просто непреодолимая тяга работать на земле, что-то копать и растить. Все мои предки были крестьянами, как у большинства в Минске, — это Зов Предков. Иметь СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ клочок земли — нашей кормилицы — и на ней что-то растить — вот для меня Рай, а не городская жизнь».

Увы, этот хуторской Рай потерян. Современная городская молодежь уже не испытывает тяги к своей земле, она воспитана глобальной урбанистической субкультурой. Она гораздо охотнее поедет в Нью-Йорк, Москву или Прагу, чем на восстановление мертвых селений своих предков в Беларуси. Фактически вторая волна миграции уже началась. Но теперь уезжают из беларуских городов в другие страны.

В этом ракурсе массовая миграция селян в города в 1960 - 80 гг. была лишь промежуточным звеном в поисках «лучшей доли» крестьянами, лишенными своей земли. Ведь, не имея своей земли и превратившись из крестьянина в наемного рабочего, лучше жить в райцентре, чем в деревне: лучше жить в областном городе, чем в райцентре: лучше жить в Минске, чем в областном центре. И лучше жить в богатой Западной Европе или Америке, чем в Минске. Коль человек стал «перекати-поле», то он будет катиться дальше.

Фактически то, что мой преподаватель называл «потерянным Раем», — это потеря миллионами беларусов своей Малой Родины: деревень и хуторов предков. А человек без Малой Родины — совсем другой человек. Без корней. И это самое главное...

В продолжение темы «Потерянного Рая» поговорим о том, как и чем жили беларусы-крестьяне 100 лет назад. Картину той жизни создают «сообщения с мест», которые публиковала первая беларуская газета «Наша Ніва». Очень любопытны, на мой взгляд, корреспонденции из Слонимского повета Гродненской губернии, подписанные «Старый Дед», «Старый Михась» или «Дед Михась». Как считают сегодня историки, под этим псевдонимом скрывался Михаил Андреевич Романович (родился около 1850 г.), работавший в разное время учителем народных училищ Слонимского повета.