Чтение онлайн

– Похоже, здесь сильный остаточный магический фон, – прокомментировал маг. – Но это даже к лучшему. Обратите внимание на нить, связывающую меня с графиней. – Собравшиеся заворожено следили за движениями пальцев профессора. – А теперь… взгляните вот сюда.

Серебристая связь, затмевавшая своим сиянием все остальные, погасла, и на общем темном фоне стали явственно видны тонкие зеленоватые «паутинки», оплетавшие фигуру профессора.

– Госпожа графиня, прошу вас, подойдите ко мне, – попросил он.

Эдвина послушно встала – и такие же паутинки загорелись на ней. Тончайшие зеленоватые ниточки переливались на плечах девушки, охватывали талию и шли дальше – к профессору. А его паутинки привязывали его к девушке, не так очевидно, как главная серебряная, но не менее крепко.

– Что это? – прошептала Валентина, однако чуткое преподавательское ухо мага уловило ее шепот.

– Это и есть настоящая связь, – тихо сказал он. – И наложил ее не я.

Он сделал шаг в сторону, чтобы собравшиеся увидели, как зеленоватые нити тянутся к пальцам Валера Дюпри.

– Признаться, мне это и в голову не пришло тогда, да и все эти годы не приходило, – сказал профессор. – Что не делает мне чести. А всего-то и случилось, что частный случай парадокса Молье.

– Простите, господин Довилас, – подала голос Августа, – но я все еще ничего не понимаю…

– О, это довольно банальная история, – улыбнулся волшебник, небрежными жестами делая невидимыми все магические нити. – Альбер Молье был оксерским лавочником и вел отчаянную войну со своим конкурентом. Однажды его соперник по торговле нанял мага, чтобы тот наслал на Альбера порчу, о чем не позабыл поставить в известность саму жертву. Вскоре у Альбера сдохла любимая лошадь, лавка почти перестала приносить прибыль, и он, позабыв о своей жад… э-э-э… бережливости, обратился к хорошему волшебнику. Тот проверил и обнаружил, что порча есть, но навел ее вовсе не маг, нанятый конкурентом. Тот был… как бы помягче выразиться… шарлатаном. Обладая от природы слабеньким даром и нахватавшись чего-то по верхам, он вполне мог пустить пыль в глаза, но ничего внятного проделать не мог. И даже на порчу его умения не хватило. Магический поток рассеялся, едва задев объект. – Профессор сделал паузу, словно обдумывая что-то. – Не обязательно быть магом, чтобы навести порчу или проклятье. Достаточно просто оказаться не в том месте не в то время, зацепить остаток магического резонанса и оформить его собственной волей, как это сделал Альбер Молье.

Валер Дюпри сидел ни жив, ни мертв. Конечно, легко можно было опровергнуть все обвинения (хотя профессор как раз ни в чем никого не обвинял) или заявить, что негодяй просто не хочет выполнять своих обязательств… но в глубине души граф прекрасно понимал, что Марк Довилас прав. А тогда получалось, что всему причиной – он сам? Ох… От одной мысли, что в одиночестве Эдвины повинен ее безмерно любящий отец, голова шла кругом.

– Папа, ты сам предназначил меня в жены профессору Довиласу? – Молодая графиня удивленно вскинула брови. – Но как?

– Я пообещал, что отдам спасителю то, что у меня уже есть, но о чем я еще не знаю, – глухо ответил граф. – А когда я приехал домой – мне сказали, что родилась ты. Я изо всех сил гнал от себя эту мысль, все эти годы…

– Сказок нужно меньше читать, – язвительно сказал Марк. – Если уж откровенно, то это могло быть что угодно. Носовой платок. Посаженное в саду абрикосовое дерево. Коза! С какой стати вы удумали, что дело будет касаться вашего ребенка? Я что, похож на Хозяина Дубравы?

Граф как раз собирался ответить, когда в разговор вдруг вмешалась Августа.

– Думаю, дело именно в нем. Мы же столько раз слышали эту сказку в детстве! О чем же еще Валер мог подумать, когда она почти воплотилась в жизнь?

– О да, – кивнул Марк. – Я сильный маг, скажу без ложной скромности, и одолеть меня сложно, а уж зачаровать, да так, чтобы я не заметил…. Поздравляю вас, ваше сиятельство, вы наложили на меня венец безбрачия!

Хладнокровие оставило волшебника, и он искренне расхохотался, смахивая выступившие от смеха слезы.

Оксер

В кофейне при гостинице было пусто. Официант, вежливо изогнувшись, разливал по чашкам кофе, попутно рассказывая, что молоко свежайшее, булочки только что от пекаря, а погода ожидается солнечная и теплая. Граф рассеянно улыбался куда-то в пространство, кивая головой в такт словам, Эдвина обводила пальцем контур кофейной ложечки.

Наконец отец и дочь остались вдвоем.

Город просыпался. Чистильщики обуви раскладывали щетки в ожидании клиентов, двое конных полицейских пересекли площадь, в галантерейной лавке напротив гостиницы принимали товар, из соседней чайной выносили на террасу стулья, и толстый управляющий расставлял их под закрытыми еще зонтиками.

– Суета, – сказал граф, переводя взгляд с утреннего городского пейзажа на Эдвину. Та словно очнулась, отложила ложечку в сторону, повела плечами и улыбнулась.

– Движение есть жизнь, – сказала она, – во всяком случае, так говорил мой учитель философии.

Граф поймал ее взгляд – спокойный, ясный.

– Пусть я не всегда был хорошим отцом… – Начать он хотел не с этого, но слова сами слетели с губ. Эдвина собралась было возразить, но граф сделал предупреждающий жест. – Не спорь. Пусть я не всегда делал то, что должен был, но я никогда бы тебе не навредил.

Эдвина смешалась. Впервые в жизни Валер Дюпри говорил с ней в таком тоне и на такую тему. Она порывисто накрыла ладошкой его запястье.

– Я знаю, папа, – сказала она, – и ни в чем тебя не виню. Просто… просто…

– …кто знал, что так обернется?

– И это тоже, – кивнула Эдвина, – но… Ты мог бы рассказать мне, папа. Ты мог бы мне рассказать всё. Я… я всегда тебе доверяла, и ты мог бы довериться мне.

Граф поцеловал раскрытую ладошку дочери, потянул ее за руку, заставляя встать из-за стола и подойти к нему. Глядя ей в глаза снизу вверх, он сказал:

– Ты обязательно поймешь меня и простишь. Когда будешь растить собственное дитя. Есть вещи, Эдвина, которые трудно, а порой невозможно открыть ребенку.

– Даже когда ребенок вырос?

– Тогда еще труднее. Я боялся, что ты осудишь меня. Я, видишь ли, крайне эгоистичен. – Граф усмехнулся. – А в твоих глазах и подавно хотел выглядеть самым лучшим, самым благородным, самым достойным вельможей.

– О, я понимаю, папочка! – хихикнула Эдвина и поцеловала его в щеку. – Пожалуй, обижаться мне не стоит.

– Вот и славно, – сказал граф. Глядя на свою взрослую и такую решительную девочку, он был горд собой: трудный разговор, которого он так боялся, был позади, его не осудили, его по-прежнему любят и ценят… Он почувствовал прилив бодрости, ему хотелось облагодетельствовать весь мир, совершить подвиг, сделать открытие, на худой конец – внести пожертвование в какой-нибудь благотворительный фонд.

Он расплатился за кофе, оставив щедрые чаевые, и вслед за Эдвиной направился к выходу.

В половине девятого путешественники уже стояли на перроне. Граф Дюпри в сопровождении кузины отбывал домой, Эдвина их провожала. Ее «верная компаньонка», профессор Довилас и Себастьян расположились в привокзальном кафе.