Чтение онлайн

Но я знала, вернее чувствовала, что ты где-то рядом. Снился мне все время. Погода меняется – и ты снишься. А это к покойнику. Я после этих снов сама не своя становлюсь. Наберу твой домашний номер и слушаю, как ты там дышишь. Услышу, что живой, и отключаюсь...

Ленка уловила какие-то слабые шорохи за дверью и остановилась.

Закрыла я дверь на ключ или нет? Да какая разница, кому придет в голову подслушивать. Можно, конечно, проверить. Вдруг воры? А что у нас красть?

Она снова прислушалась и решила, что, наверное, это ей только показалось. И вообще, от глюков нужно избавляться по-волевому. Взять и просто не обращать на них внимания.

Она снова запустила диктофон, отмотала немного назад и, дождавшись паузы, продолжила:

– А потом твой телефон совсем перестал отвечать. Но и ты перестал мне сниться. Может быть, потому, что я очень была занята. Ездила отдыхать в Калининград. Тот, который Кенигсберг. Вернее не в него, а под него. Есть там одно место, в районе Куршской косы. Красота необыкновенная. Я бы осталась там жить навсегда. Поселилась бы в рыбацком колхозе, вышла замуж за рыбака, нарожала детей... Девочек и девочек. И чтоб свой дом, и окна с видом на море.

Кстати, о девочках. В нашу последнюю встречу ты, помнится, меня спросил: «Зачем?» Зачем, типа, Лена, ты это сделала? Но твой вопрос сформулирован неверно в принципе. Вслушайся, и ты поймешь, что слово «зачем» – слишком конкретно, слишком обстоятельно и в корне несправедливо, если дело касается меня. Оно может быть отнесено лишь к тем холоднокровным личностям, которые сначала думают, а только потом делают. А если уж делают, то от всей своей мелкой души – планомерно, постепенно и аккуратно. И все-то им удается, и все-то у них получается, а если они вдруг и прокалываются на какой-нибудь ерунде, то страшно им от этого не становится, и встречу с облапошенным ими лохом они не откладывают, а, напротив, торопят, потому что точно знают, как оправдаться или, на худой конец, прикинуться невинной жертвой.

Но ты-то должен был понимать, что это все не про меня! Вспомни, Малыш, разве я такая? Разве я так умею? И никогда не научусь что-то высчитывать, выгадывать, извлекать пользу, а тем более торговаться. Или, того хуже, подставлять, наказывать, пользоваться случаем, мстить. Но если и получается у меня вдруг что-то похожее на то или другое, то в том нет ни моей вины, ни заслуги. Так карты легли. То есть судьба распорядилась. А почему так, а не иначе, я не ведаю.

И ты, Малыш, тоже, ты тоже должен был спросить меня: «Почему?» Почему я так поступила? Что меня на это толкнуло, что к этому подвело, что заставило, что послужило последней каплей? И, может быть, тогда же, по свежим следам, я сумела бы перед тобой полностью раскрыться и рассказать наконец всю правду.

А сейчас я не знаю. Уже не знаю, что тебе ответить. Дай мне время еще подумать, поговорить о чем-нибудь отвлеченном, о чем-нибудь таком, что не имеет к нам прямого отношения, но, возможно, именно поэтому что-то прояснится, что-то само собой сформулируется и станет тебе, да и мне заодно, более понятным. Вечер только начался, пленка длинная... Потерпи еще немножко.

Так вот, о чем я? Где остановилась?

На море. На Куршской косе.

Ты знаешь, там совсем пустынные пляжи.

Такие долгие-долгие.

А песок совсем белый, и какие-то низкие кусты растут.

Я уходила далеко-далеко, туда, где совсем никого не было. Снимала с себя все и шла в море. А море серое, холодное, волны плоские, длинные. Иду к горизонту, смотрю солнцу в лицо... И все время мелко. Ногам холодно, а плечам, груди, животу горячо. А потом выберу волну повыше и ныряю под нее. И как ожог. Чувствую, что под кожей кровь бегает как сумасшедшая, вижу ее и даже слышу, как она там внутри побулькивает.

А потом выхожу точно Даная из пены. Или Венера? Пускай неправильно, но Даная мне больше нравится. В слове «Венера» есть что-то до неприличия затертое, как «родина» или «любовь». Ты не находишь?

И вот выхожу я из воды, и сразу ветер, холодный, подлый. И мурашки по всему телу, и трясет. Но нужно просто расслабиться, лечь плоско, и тогда он тебя не достанет. Руки-ноги в стороны, лежу как выброшенная на берег морская звезда. Солнце потихонечку высушивает, расправляет все складочки, выгревает тебя мягко, медленно, лениво. И уже не хочется двигаться, говорить, думать. Хочется превратиться в траву, в камни, стать песком и развеяться над морем.

А знаешь, фильм «Белое солнце пустыни» именно там снимали. Веришь, когда уезжала, плакала – так не хотелось.

А потом меня мама под белы рученьки – и на дачу. У нас-то своей дачи нет. А у маминой подруги как раз есть. Вот мы и туда.

Мамина подруга тетя Аня – огородница образцово-показательная. Она и нас с мамой хотела приобщить. Кабачки, капуста, воздух, природа. Но ничего у нее не вышло. У нас пять поколений городских предков, и дач ни у кого не было. Поэтому я этой дачной романтики не чувствую. Можно, конечно, на пару дней. Там шашлыки всякие, ягоды, грибы... Но чтоб на все лето? Не затащишь. Я сугубо городской цветок. Мне надо чтобы пахло асфальтом. И квартира высоко над землей. И люди внизу все маленькие. И собаки не страшные.

Но лето, как ни странно, кончилось.

И пришла осень. И вот уже три недели как стоит.

Но если лето действовало на меня как анестезия, то в сентябре ее действие прекратилось. Я даже знаю почему.

Потому что летом у меня еще была надежда... А тут проснулась однажды утром и поняла, что грачи улетели.

Хотя, может, на самом-то деле и не грачи. А те добрые птицы, на крыльях которых я парила все это долгое время от прошлого сентября до нынешнего. Но в этот раз они вспорхнули, покружились у меня над головой, поплакали и, аля-улю, скрылись за горизонтом.

И что у нас впереди? Белый саван зимы, и только.

Малыш, ты помнишь, выпал снег? Первый наш совместный снег. Это было поздно, в начале декабря. Он даже не выпал, а накрыл нас сверху плотно, катастрофически. Ты провожал меня тогда после нашей новой встречи. И мы стояли под фонарем как в перевернутом ведре из снегопада. А мимо люди, слева, справа... Мимо лица, автобусы друг за другом... Один, другой, третий... Собака какая-то. Помню, была собака. Это когда ко мне возвращалось сознание. Когда твои губы немного ослабевали, чтобы я могла перевести дыхание. И тогда я, как лошадь, косила одним глазом и пыталась осознать происходящее.

Потом ты меня затащил за эти палатки. Тебе было мало, да? Или я затащила? Может быть, и я.

На тебе куртка такая была тонкая-претонкая. И ты весь дрожал от холода. И руки у тебя были совсем ледяные. А мне так захотелось согреть твои руки, я дышала на них, дышла, и все смотрела в твои глаза, и не понимала, за что мне такое счастье? Хотя все когда-то бывает в первый раз. И первый снег, и первый свет в конце тоннеля. Ты ослепил меня тогда, сделал незрячей на весь мир. Был только ты один и дни в ожидании ночи. Потому что наши ночи тоже были светлые, с какой-то яростной, сошедшей с орбиты луной.