Заигрались
Шрифт:
— Почему просто не забыть о том инциденте… да ляпнули с горяча. Не обязательно кому-то что-то доказывать. Да, в жизни случается, что люди расстаются, но…
Он чуть наклоняется, опираясь ладонью о край парты рядом с моими пальцами. Почти перекрывает мне путь к выходу. Не прикасается, но этого и не нужно, расстояние и так ничтожно мало.
— Просто не хочу выглядеть еще большим глупцом.
— Теперь нам придётся убедить всех, что между нами действительно что-то есть, — говорит он низко, почти шёпотом.
Я чувствую, как по коже пробегает дрожь. Слова слишком близко, дыхание слишком тёплое. В зале становится душно, воздух будто сгущается между нами.
— Убеждать? — выдыхаю я. — Речь шла, только чтобы подыграть?
— Вы вообще не думали, что у меня может быть своя личная жизнь, — в груди отдает неприятной, тянущей болью.
Он смотрит прямо в глаза. Долго.
Слишком долго.
Моё сердце делает кульбит. Я хватаюсь за край парты, чтобы не показать, как меня трясёт.
— Вика, неужели ты думаешь, что я не знаю своих студентов…
Его слова звучат как приговор. Я чувствую, что выбор у меня действительно отобрали. Всё уже решено.
И самое страшное, я не уверена, что хочу выбраться из этой ловушки.
Глава 5
Вика
В университете нет ничего громче, чем студенческая столовая в час пик.
Гул голосов, звон посуды, стук подносов о столы и смех сливаются в сплошной шум. Воздух тянет запахом жаренных сосисок, кофе и дешёвой выпечки. Скатерти на столах чуть липкие, и кажется, что весь зал вибрирует от сотни разговоров.
Обычно я стараюсь протиснуться в очередь, схватить кофе и булочку и тихо сбежать в уголок. Но сегодня даже кофе кажется слишком крепким, а булочка застревает в горле.
Светик и Поли уже устроились за столиком у окна, машут мне, а я мечусь глазами по залу, как зверёк в клетке, и думаю, как бы раствориться в толпе, но не успеваю сделать и шага.
— Виктория, — тон абсолютно будничный, а я застываю на месте.
Голос, от которого у меня всё внутри сжимается, узнаю мгновенно.
Артём стоит прямо возле входа. Неспешный, спокойный, будто весь этот шум не имеет к нему никакого отношения. Его взгляд, тяжёлый и прямой, сразу же находит меня. И от этого сжимаются не только лёгкие, но и пальцы, вцепившиеся в поднос.
— Идём, — произносит он так, словно у нас назначена встреча, и я об этом заранее знала.
Несколько студентов тут же оборачиваются, и я ощущаю, как на спине проступает холодный пот. Шепоток мгновенно прокатывается по залу, и я слышу свою фамилию в разных углах.
Каждое произнесённое за моей спиной «Вишневская» разрезает воздух, будто ножом. Кто-то прыскает от смеха, кто-то откровенно таращится. Мне кажется, даже звон ложек о тарелки стихает.
— Я… меня подруги ждут, — лепечу я.
— Потом, — отрезает Артём Сергеевич, и легко, почти небрежно, забирает у меня поднос. Как будто так и должно быть.
Я иду за ним, чувствуя десятки взглядов, прожигающих мне спину. В груди поднимается волна раздражения, но ещё выше паники. Мы садимся за свободный столик в центре зала, на самом виду. Убежать отсюда будет невозможно.
— Это обязательно? — шиплю я, когда он ставит передо мной кружку с чаем. Чай, так чай… это уже совершенно неважно.
— Конечно, — спокойно отвечает Чернов и начинает есть, будто ничего необычного не происходит.
А мне хочется провалиться под стол. Краем глаза замечаю, как Поли кивает в мою сторону, а Светик открывает рот так, что туда легко могла бы влететь муха. В углу кто-то нарочито щёлкает камерой телефона.
Прекрасно. Моё лицо завтра украсит все чаты потока.
— Я же просила, не надо этого цирка! — шиплю, наклоняясь к нему, словно кобра, готовая ужалить.
Он даже не поднимает глаз. Просто тихо отвечает:
— Ты хочешь, чтобы они решили, будто я использовал тебя и бросил?
Я застываю. Эти слова больно режут по-живому, потому что именно этого я и боюсь.
И вдруг он откладывает вилку и поворачивается ко мне. Слишком близко. Настолько, что я инстинктивно откидываюсь назад, но спинка стула больно упирается в лопатки.
— Расслабься, — произносит Артём.
И прежде чем я успеваю возразить, он наклоняется и касается губами моего виска.
Его губы едва касаются моей кожи, короткое, невинное движение. Почти дружеское. Но внутри всё обрывается. Сердце вздрагивает, словно оно попало в пустоту, и ударилось о рёбра с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.
Мир вокруг взрывается. Гул столовой исчезает, будто кто-то выключил звук. Я слышу только собственный бешеный пульс, разгоняющий кровь по венам. Этот поцелуй слишком настоящий, чтобы я могла его списать на случайность, внутри всё рушится, как карточный домик.
Когда он отстраняется, по залу прокатывается глухое «о-о-о» и перешёптывания. Кто-то тихо смеётся, кто-то с интересом щурится.
А я сижу каменная, глядя в кружку с остывшим чаем, и в голове пульсирует только одна мысль: «Ну всё. Теперь уж точно пути назад нет».
А он спокойно возвращается к еде, словно ничего особенного не произошло.
После пар я выхожу на улицу, уверенная, что день наконец-то закончился. Снег ложится лёгкими хлопьями на волосы и пальто.
Я застываю, не в силах сделать шаг. Морозный воздух обжигает лёгкие, снег хрустит под сапогами студентов, которые толпятся у крыльца. Несколько пар глаз следят за мной слишком открыто, кто-то уже тянется к телефону. Я почти слышу, как клацает затвор камеры, хотя, может, это всего лишь звон ветра в ушах.
И тут я вижу его…
Чернов стоит у машины, слегка облокотившись на капот. В руках сигарета, тлеющий оранжевый огонёк бросает мягкий отсвет на его пальцы. Он делает затяжку, тонкая струйка дыма уходит в серое небо. В его позе нет ни спешки, ни сомнения, он просто ждёт.
— Вика, поехали, — голос звучит так, будто возражения даже не рассматриваются.
У крыльца толпятся ребята, я чувствую их взгляды спиной, будто это горячие угли.
Улыбка натягивается на лице маской. Я заставляю себя спуститься по ступеням и открыть дверь машины. Сердце грохочет так, что я боюсь, что его услышат все вокруг.