Чтение онлайн

Жители Казанлыка легко отличали новых курсантов, только что появившихся в городе. Их узнавали по форменной одежде и по крестьянским физиономиям. Вроде бы совсем юные (в этом возрасте нежность черт лица особенно бросается в глаза), но все до единого выглядят умудренными жизнью. Людям нравилось, что курсанты не слонялись по городу и не гонялись за гимназистками, как это делали летчики раньше, а ходили строем, распевая свои партизанские песни, причем были всегда приветливы и любезны со всеми.

Уже в первую же ночь, которую нам довелось провести в большом спальном помещении, мы, курсанты, не чувствовали себя чужими друг другу. Большинство из нас пришли из партизанских отрядов, а какие формальности могут существовать во взаимоотношениях между партизанами?! Достаточно спросить, кто из какого отряда прибыл, - и считай, знакомство состоялось.

И тотчас же завязывались откровенные разговоры.

–  Я из трынского отряда, - улыбаясь, говорил смуглый симпатичный парень окружившим его пяти-шести курсантам.

–  Из трынского? Смотри-ка! Трынчане спокон веков шли только в строители.

–  И в партизаны, - весело откликнулся на шутку парень, и его собеседникам пришлось признаться себе, что он стал им еще более симпатичен.

–  А как тебя зовут? Давай познакомимся!

–  Стефан Ангелов. [17]

–  А меня - Валентин.

–  Ну так как же? Получатся из нас летчики?

–  У жителей Видина всегда все получается, - засмеялся Стефан.

–  Еще неизвестно, каких летчиков сделают из нас наши милые преподаватели, - не сдержался на сей раз я.

–  А что ты имеешь против наших преподавателей?
– спросил Валентин.

–  Полтора месяца назад мы их арестовывали, и, мне кажется, они тогда легко отделались.

–  Интересно! Расскажи, только прежде всего представься, как сделали и мы.

–  Я здешний. Наши преподаватели с удовольствием бы отрубили головы таким, как я. Они до вчерашнего дня обстреливали нас с самолетов, но мы раньше пронюхали об их замыслах и опередили их, - начал я спокойным, ровным голосом и сумел привлечь внимание курсантов.
– Чтобы не поднимать шума, мы отправились на операцию лишь небольшой группой в десять человек. Перелезли через забор и внезапно атаковали штаб и дом, где размещались офицеры, а вторая группа устроила засаду у ангаров. Да что вам рассказывать, это длинная история. Вы участвовали в операциях и знаете, как поступают в подобных случаях. Важно другое: всю ночь мы провели с глазу на глаз с нашими пленниками, стерегли их, чтобы никто не шевельнулся. А на следующий день пришел срочный приказ министра освободить задержанных, и мы их отпустили…

–  Там, наверху, кто-то мутит воду, ну да мы еще посмотрим, чем все это кончится!
– строго сказал кто-то.

–  Гнилое у нас военное министерство! Гнилое! Но все же пока нужно терпеть этих избалованных молодчиков!
– гневно произнес трынчанин.

Мы расшумелись вовсю и не думали ложиться спать, но неожиданно в помещение с воинственным видом вошел фельдфебель роты. Этот располневший человек шел вперед, выпятив грудь колесом, мрачный, как ненастный день. В другое время его появление вызвало бы в нас полную растерянность и страх перед наказанием, но на сей раз оно послужило лишь поводом для шуток. Каким бы он ни казался серьезным, но бывшим партизанам, не привыкшим жить по казарменным правилам, он [18] показался очень комичным: ну настоящий индюк! Позже курсанты еще детальнее дорисовали его образ и немало удивлялись тому, почему этот человек так и не понял, какие перемены произошли на его родине. Для него существовал только устав и внутренний распорядок, а поскольку эти документы оставались в силе, значит, с его точки зрения, не было необходимости и меняться ему самому…

–  Ложись!
– скомандовал нам фельдфебель.

–  Друзья, это еще что за представление?
– не выдержал наш товарищ из Велинграда Белухов и тихо засмеялся.

–  Отставить разговорчики!
– продолжал грохотать фельдфебель.
– Раздевайся! И чтобы через две минуты все умерли! Ясно?

–  Нет, не ясно.

–  Это кто там подает голос? Завтра будешь мыть уборные!

–  Не ясно, как это можно через две минуты умереть!
– прозвучал еще более дерзкий ответ.

–  Молчать! Значит, должны спать как убитые! Ясно? Смотрите у меня, я вас еще научу порядку и дисциплине!

Не спеша, чтобы подразнить фельдфебеля, мы начали переодеваться в пижамы, которые нам выдали днем вместе с обмундированием. Почти все впервые пользовались подобным бельем и когда увидели друг друга в пижамах, то почувствовали себя неловко. Словно мы уже не крестьянские парни, а какие-нибудь чиновники. В спальном помещении стало еще веселее, кто-то дурачился, пытаясь изображать важных господ. Все это делалось в присутствии фельдфебеля, на которого никто не обращал никакого внимания. Он никак не мог понять, что происходит, и буквально бесился от злости. Когда с грехом пополам приготовления ко сну закончились, фельдфебель подошел к одному из курсантов, который пренебрег пижамой и остался в трусах и майке. До сей минуты никто не замечал этого паренька, который единственный никому не представился и даже не стремился привлечь к себе внимание других. Это был небольшого роста, коренастый, внешне непривлекательный паренек со строгим угрюмым лицом. Фельдфебель остановился и спросил: [19]

–  Почему не надеваешь пижаму?

–  Потому, что это буржуазный предрассудок, - сухо ответил парень.

Фельдфебель только удивленно вытаращил глаза. Вокруг захихикали.

–  Что? Да ты сумасшедший!

Парень приподнялся с постели. Фельдфебель испуганно сделал шаг назад.

–  Это буржуазный предрассудок. Ты не понимаешь, что это значит? Жаль, придется тебя обучать грамоте, человече! Политически ты очень отстал.

Ошеломленный фельдфебель покинул помещение.

–  Ну и индюк! Какой индюк, ребята! Видели вы где-нибудь подобное?

Когда сон сморил курсантов, Валентин подошел к моей постели.

–  Ты спишь?
– спросил он.
– Может, еще пару слов скажешь?

–  Могу и больше.

–  Я не знаю твоего имени.

–  Симеон.

–  Значит, можно звать Монкой? Так вот какие, говоришь, у нас преподаватели? Видишь ли, ребятам смешно, а мне после твоего рассказа стало как-то грустно. Похоже, нам придется вместо учения воевать с этими гадами. Они будут относиться к нам как к насильно навязанным им ученикам и станут делать все возможное, чтобы заставить нас добровольно убраться отсюда. Индюк дурак, но остальные наверняка умны и хитры. С ними нам будет трудно. Если мы не будем держаться друг друга, то они с нами расправятся.

–  Хорошо, что ты обратился именно ко мне. Рад, что мы с тобой единодушны в этом вопросе. Трудновато придется здесь, но я знаю, как надо действовать. Нам следует избрать свое руководство, и оно будет давать им отпор. Что ты скажешь о Стефане? Лично мне он по душе.

–  Его можно сравнить с камнями, отшлифованными природой: их легко отличить от других - ведь только по-настоящему твердый камень выдерживает такую обработку.

Валентин оживился и обрадовался тому, что нашел собеседника, сразу же разгадавшего его мысли. Ему [20] пришлось по вкусу и то, как образно я высказал свое мнение о Стефане. Он даже попытался продолжить в том же духе:

–  А есть и такие камни, мимо которых человек может пройти, не обратив на них внимания, а потом вернуться. Смотришь на такой камень - он вроде и неказистый, а им и броню пробить можно. Я был восхищен, когда тот тихий паренек бросил фельдфебелю: «Это буржуазный предрассудок».

Мы еще долго разговаривали вполголоса, пока наконец и нас не одолел сон.

3

Опасения, которыми мы поделились с Валентином в первую же ночь, подтвердились. Офицеры не имели намерения готовить из нас летчиков. Они строили одно препятствие за другим, хитро стараясь разочаровать нас и заставить уйти из школы. Занятия по многим предметам проводились чисто формально. Иногда намеками, иногда совсем откровенно преподаватели внушали нам, что мы напрасно теряем время, что для нас же будет лучше, если мы вовремя опомнимся и выберем себе более подходящую профессию. Как только офицеры не старались добиться своей цели и убрать из Казанлыка этих самонадеянных бывших партизан и подпольщиков! Преподаватели наперебой доказывали, что далеко не каждый рожден, чтобы стать летчиком. Они надеялись, что после подобной агитации уже в первую же неделю наши ряды заметно поредеют. А получилось как раз наоборот: наша воля к сопротивлению этим наскокам крепла. Офицеры испытывали страх перед своими подчиненными, но знали, что открыто атаковать их нельзя, нужно действовать подло и тайно. Им во многом помогал Индюк, как прозвали фельдфебеля курсанты, и офицеры, видимо, были довольны им. Было интересно наблюдать со стороны, как фельдфебель устраивает спектакли. Но до каких пор, до каких пор будет продолжаться все это?