Чтение онлайн

Трапеза протекала в молчании, лишь изредка расцвечиваясь фразами типа: "Коля, по-дайте мне, пожалуйста, вон тот соусник, нет, рядом. Спасибо". Что интересно, Николая молчание само по себе не тяготило. Бывает ведь и так: сойдутся вместе люди по какому-нибудь делу, обсудят, и вроде бы более-менее симпатизируют друг другу, можно бы и поговорить на отвлечённые темы ради приличия, но кроме деловых фраз ничего на ум не приходит. Собеседники напрягаются — нет контакта. Бывает, но не в данном конкретном. А здесь за столом царило полное взаимопонимание, никто из присутствующих не испытывал потребности в пустом разговоре — всему своё время, будет нужно и слова придут сами.

Откушали без экзотических разносолов, но сытно. Доминирующим блюдом на столе, как и предсказал дядя Слава, оказались шикарные пельмени в окружении различных при-прав и соусов. У Коли, при виде этого великолепия, подтянуло живот — пельменей он не пробовал лет пять с хвостиком. А если честно: за эти прошедшие годы ему ни разу не дове-лось харчеваться вкусно и обильно. Вчера, насильно усаженный за ресторанный столик, он просто не знал, как себя вести, вяло ковырял вилкой что придётся, а потом быстро захмелел и что ел, и как, и сколько — память не сохранила. Сегодня по началу он тоже чувствовал себя за столом неловко, всё побаивался чего-нибудь опрокинуть или обмишуриться со столовыми приборами, но, поняв, что за ним никто не наблюдает, принялся метать со скоростью роторного снегоуборщика. Под фрукты места в желудке уже не осталось. Ел глазами.

Не отпал насосавшимся клопом, не отрыгнул по-купечески — сел прямо, промокнул гу-бы салфеткой, осмотрелся. Убранство кабинета словно продолжало тему сталинских интерьеров, как в офисе на Арбате — один в один: такие же дубовые панели, строгие стулья, зелёная ковровая дорожка, тяжёлые драпировки. Аскетизм и роскошь, и хрен определишь, где начинается роскошь, и где заканчивается аскетизм, но Коле понравилось. Ему не могло не понравиться, будто с улицы шагнул в другое измерение. Жаль, всю жизнь в гостях не проведёшь. Сия нехитрая и несвоевременная мысль вернула его к делам насущным, настроение чуток испортилось, совсем чуть-чуть, и даже не испортилось, а изменилось, перетекло в другое русло, не оставив места сытому благодушию. Однако всё равно — кайф!

— Коля, почему вы не едите фрукты? — Заботливо поинтересовалась Марина Сергеевна.

— Спасибо, я бы с удовольствием, но уже не могу проглотить ни кусочка.

— Если не ошибаюсь, русский физиолог Сеченов, — пробормотал генерал, прихлёбывая сок, — как-то выразился в том смысле, что еда, это одно из интимнейших проявлений обще-ния человека с окружающим миром. Предлагаю после столь напряжённого интимного об-щения вернуться к делам не менее щепетильным и, пожалуй, более серьёзным. Поехали?

А ещё через полчаса в кабинете Шершнева вновь собралась прежняя компания.

Как-то само собой вышло, что слово взял Вячеслав Владимирович.

— Николай, — начал он, расхаживая по зелёной дорожке взад-вперёд, — я думаю, ты уже давно сообразил, что наш интерес к тебе лично и к твоей судьбе выходит за рамки чисто дружеского участия. С Виктором Сергеевичем, а особенно с Павлом Петровичем ты знаком по Чечне, и эти люди, как я понял, пользуются твоим полным доверием. Подожди, дружок, знаю, что ты хочешь сказать, мол, не просто доверием, а уважением, граничащим с прекло-нением. Правильно? Твои уши подтверждают мою правоту. Не обижайся на незамыслова-тую шутку, это всего лишь попытка укрепить связавшую нас верёвочку. Для чего мне это нужно? Так вот, э-э с господином генералом и с твоим боевым командиром всё более-менее ясно, но… с Мариной Сергеевной ты познакомился только сегодня, а во мне ты узнал быв-шего комбата, с которым пару раз столкнулся несколько лет назад. То есть, по сути, Марина Сергеевна и я — люди для тебя чужие, однако ореол безусловного доверия к знакомым тебе офицерам, автоматически распространяется на остальных здесь присутствующих. Рано или поздно ты задашь себе вопрос: "А с какой стати?" Не спеши возражать. Ты уже не восемна-дцатилетний первогодок и разучился пускать пузыри. В свои двадцать шесть тебе довелось столкнуться и с войной, и со смертью, и с предательством, и с несправедливостью. Пройдёт эйфория от нечаянной и многообещающей встречи, и ты встанешь перед выбором, вот тогда появятся сомнения. И тогда, усомнившись в правоте и пользе выполняемой работы, ты, не-ожиданно для себя самого, тьфу, тьфу, тьфу — разуверишься в нашей порядочности, и накро-ется задуманное дело медным тазом. Может такое случиться? Сплошь и рядом убеждения меняют отнюдь не подонки, те отлично видят свои выгоды, а люди, вечно ищущие сермяж-ную правду. Тем более что твоё задание будет связано с риском для жизни, и понадобятся предельно жёсткие, безжалостные действия по отношению к противнику. А для этого, Ни-колай, необходимо безоговорочное доверие к своим соратникам и чёткое осознание собст-венной правоты, чтобы потом не мучиться по поводу и без, чтобы не посещали мысли типа: задурили голову, объехали на кривой козе, вербанули, как лоха! Итак, всё ранее сказанное сводится, в сущности, к двум вопросам: можешь ли ты доверять нам, и можем ли мы дове-рять тебе? Эти вопросы можно слить в один: какова степень нашего взаимного доверия? Не спеши, подумай, проанализируй своё нынешнее состояние. От искренности и достоверности ответа зависит очень и очень многое, в том числе человеческие жизни. А пока ты думаешь… Ты не дурачок и, надеюсь, нас за таковых не держишь. Да не подпрыгивай ты! Мы все прекрасно понимаем, что в данное время ты чувствуешь себя Золушкой, чудесным образом попавшей на бал, и боишься, что по причине твоего несогласия карета превратится в тыкву. Ну, хорошо, если тебе не нравится сравнение с девочкой — сравним тебя с гадким утёнком. Суть всё та же. Есть такая мыслишка? И не кривись. Тебе только кажется, что ты выше этого, а в подсознании заноза сидит. Так вот, если твоё решение будет отрицательным, ну, скажем, считаешь, что уже достаточно навоевался, настрадался, тянет к нормальной, спокойной жизни — так и скажи. Союз офицеров в любом случае поможет тебе встать на ноги: и работу подыщем, и на учёбу направим. Никаких обид, потому что к нашему делу нужно быть психологически подготовленным. Ещё добавлю: в случае согласия тебе придётся играть роль человека обиженного, озлобленного и жестокого. Фальшь в такой игре может оказаться смертельно опасной. Подробнее не могу. Думай. Да, хотел предложить и отвлёкся, то есть пока в твоей голове созревает решение, ты мысли о будущем отодвинь в сторонку — сами дозреют, а поведай нам о временах прошедших. Как тебя упекли за решётку? Из того, что ты нам рассказал, не вытекает, данных для обвинения маловато.

Вячеслав Владимирович, давая понять, что речь окончена, прошёл к пустующему креслу и легко, как юноша опустился на жёсткое сиденье.

Само собой, все смотрели на Николая. Его лицо выражало безмятежность и уважи-тельное внимание, руки спокойно лежали на коленях. Но какие чувства клокотали в его ду-ше! Он испытывал великолепное в своей чистоте торжество! Ему поверили, он нужен, ему готовы предложить дело, опасное и оттого ещё более значимое! А он согласен. Да что там: он страстно желает включиться в работу. Для него лично вопрос доверия к новым соратни-кам вообще не стоял. Какое нафиг доверие-недоверие? Даже думать на эту тему не хотелось. Преданность — вот единственно верное слово, максимально полно отражающее настроение. И никаких сомнений! Николай знал: эти люди просто не могут заниматься грязными делами. Кроме того, сознательно или бессознательно, они помогли ему справиться с горячечной, непреходящей болью, чёрной и липкой, угнездившейся на самом донце души чуть больше пяти лет назад. Эта боль долгими ночами на нарах исподволь подтачивала его психику, надрывала сердце, и вот она прошла, приказала долго жить. Господи, как полегчало на сердце! Появилась уверенность, и вместе с ней пришло ощущение силы. Самое главное — он не одинок! Чувство одиночества, поселившееся в груди в обнимку с липкой болью, растаяло бесследно.

Ещё, глядя на бывшего комбата, он испытывал удивление, и даже некое мистическое восхищение. Всего пару часов назад этот немолодой человек представлялся Николаю таким респектабельным чиновником, важным, серьёзным и молчаливым. Но когда он заговорил жёстко и напористо, то круто преобразился, будто внутри этого колоритного, но до поры достаточно обыкновенного человека неожиданно включилась мощная силовая установка. Глазами, ушами, всей кожей и даже вкусовыми рецепторами на языке Николай улавливал исходящую от Вячеслава Владимировича гипнотическую энергию. Казалось, в нём таится нечто большее, чем действующая на окружающих, но всё же человеческая сила — какая-то ураганная магия, не подавляющая, но подпитывающая своей неисчерпаемой энергетикой.

За три без малого года службы в разведроте у Полежаева Николай приобрёл очень приличные бойцовские умения, шутя ломал полешки и крушил кирпичи пяточкой, коленкой, локтём или ребром ладони. Но Паша, усиленно натаскивая молодёжь, не считал подобные фокусы вершиной боевого искусства. На войне учатся быстрее, там не бывает победы по очкам, а проигранная схватка, как правило, означает смерть. Ребята умели бесшумно и молниеносно двигаться в кромешной темноте, сильно и точно метали не только ножи, но и любые предметы тяжелее пера, в их руках каждая фитюлька превращалась в смертоносное оружие, и они владели жестоким рукопашным боем, грубым и чрезвычайно эффективным, когда один боец в считанные секунды вырубает полдюжины здоровых мужиков. Как ни странно, шофёр-универсал Коля Иваньков слыл одним из лучших. Николай, как любой молодой мужчина, втихаря гордился своим мастерством, но в обыденной жизни никогда и нигде его не демонстрировал — Павел, провожая умелого бойца на гражданку, настоятельно советовал не кичиться силой и ни под каким видом не применять наработанное грозное оружие.

— Ты ещё живёшь войной, Коля, пройдёт, быть может, не один год, прежде чем ты свыкнешься с мирной жизнью. А пока тебе придётся держать себя в узде, иначе ты станешь слишком опасен для окружающих. Ни в какие секции боевых искусств не записывайся, на татами не выходи и вообще не стремись сделать спортивную карьеру. Это уже не твоё.

Николай понял правильно. Выполняя наказ капитана, он взнуздал впитанную в печён-ку постоянную агрессию, готовность к жёстким действиям. В большинстве мужчин, и в два-дцать, и в сорок лет живёт невольный, неподдающийся разуму, атавистический инстинкт самца, ревниво оценивающего возможности соперника, готового в битве отстаивать своё превосходство. Обыкновенный молодой парень Николай не являлся исключением. Так вот, холёного чиновника, каковым спервоначалу предстал Вячеслав Владимирович, он бы оце-нивать не стал по причине незначительности соперника. Но сейчас перед ним стоял совсем другой человек, и Коля безоговорочно признал его превосходство.

Павел бодро подмигнул, мол, такие дела, друг мой, Колька, то ли ещё будет. Николай, кивнув в ответ, улыбнулся.

— Я готов, и с превеликой радостью. Хочется, знаете ли, выговориться за все годы. На зоне-то я всё больше отмалчивался, там откровенность не в цене. А арестовали меня не с бухты-барахты, а на основании "неопровержимых" улик. Представьте себе, нас ещё допро-сить не успели, пожарники касками только-только дым разогнали, а какой-то прокурорский чин среди ночи шустренько уже поручил ментам произвести обыск по месту моего прожи-вания. И что вы думаете? Нашли-таки! На полке в шифоньере под разными там полотенцами лежала стопочка дензнаков в заклейке с росписью главного бухгалтера фирмы. Купюры в таких заклейках иначе как из сейфа попасть в мою комнату не могли. Там же обнаружили самопальные ключи от бронированной двери в кабинет. По всему выходило: это я, дурак, сейф подломил, а денюжки заховал до того "надёжно", что даже упаковку содрать поленился. Ума не приложу, в кого я такой умный? Денег нашли всего-ничего — десять тысяч, сотенными, хозяин же талдычил о десяти миллионах. Где остальные? Ответ на этот смешной вопрос дала моя квартирная хозяйка баба Натаха, кстати, фронтовичка, и честность её не оспаривается, а то, что она совсем старенькая, немощная, плохо видит и ещё хуже слышит, так это никого не насторожило. Короче, по её словам, где-то после полуночи хлопнула входная дверь. Она спросонья окликнула, типа: "Коля, ты?" А вошедший, якобы, ответил: "Я, баба Натаха, спи. Мы с приятелем не надолго". И вправду, минут десять пошебуршали и ушли. Чувствуете интригу? Прямо на блюдце меня — преступника такого малохольного поднесли. Что интересно: у моих напарников по дежурству обыски не проводили — сразу ко мне. Ну, скажите, товарищ капитан, вы меня знаете, я, конечно олух, но не до такой же степени?

— Подтверждаю, — хмыкнул Павел, — олух, это точно, но, действительно, не до такой степени. А если серьёзно, то вывод плавает на поверхности, как это самое, и душок от него соответствующий. Подставили тебя, Коля, и даже не очень напрягались для правдоподобия. Полагаю, лично Николай Иваньков им был не нужен, а подыскали они э-э…для отпущения. Угу, угу, за козла отвечу. Ты чего рот до ушей растянул? Я сказал что-то смешное?

Николай с трудом стёр с лица улыбку.

— Да вот, вспомнилось к месту. Через пару часов после ареста меня допрашивал лейте-нантик один, усатенький такой, молодой, немногим меня постарше. В свою речь он всё вре-мя для связки вставлял "это самое". Вот мне и подумалось: под "этим самым" он подразу-мевал то же, что и вы, товарищ капитан? У того лейтенанта с подбором слов вообще были проблемы, будто в язык гантеля завёрнута. А выражался он примерно так: "Значит, вы, это самое, назовите своё имя, фамилиё, отчество, год, когда, значит, это самое, родился". Было бы смешно, только перед допросом в камере мои руки завели за спинку стула и сковали на-ручниками, как какому-то буйному и особо опасному. Ладно, думаю, потешатся да отвянут, поймут, что я здесь не при делах. Вообще, допрос вёлся как-то вяло. Лейтенант всё требовал назвать имя сообщника, присвоившего деньги, но было видно, что пропавшие деньги его не сильно колышут, словно бы весь разговор затеян ради бумажки. Вот, думаю, работничек. А потом он на меня попёр. В Чечне, мол, воевал? Героем себя, мол, мнишь? Вы, мол, там, не-бось, только с женщинами да детишками геройствовали, а от мужчин дристали. Прошу прощения. Вспомнил я погибших товарищей и говорю: "Лейтенант, у тебя ус отклеился". Он аж заверещал. "Ах, ещё на месте? — спрашиваю. — Ну, так щас отклеится". И закатал я ему пяточкой в челюсть, не сходя со стула — руки-то за спиной. Вполсилы, чтоб не зашибить. Он кувыркнулся и притих. Сержанты, видимо, за дверью торчали, заскочили и ну меня прессовать, но тоже вяло. Ей богу, сонное царство. Больше я этого летёху не встречал. И, что интересно, на суде этот факт не всплыл, вроде как и не было никакого случая нанесения тяжких телесных сотруднику при исполнении. А ведь челюсть я ему непременно сломал. Да и сам суд был каким-то странным, скоропалительным, что ли. Я ведь так и не сознался — не в чем, и денег не нашли, а впаяли по минимуму. А на зоне… Мазу не держал, но… Блатные прознали по своим каналам, как я вмазал лейтенанту и зауважали. Срок тянулся без особенных проблем. Работал, дисциплину соблюдал, всему начальству машины до ума доводил, в театральной труппе подвизался в эпизодах. Начальство хлопотало о досрочном, но бумаги почему-то ходили долго. Освободился всего на пару месяцев раньше срока, в первых числах августа — и то хлеб. Ну, что ещё? Всё, пожалуй.