Чтение онлайн

Я морщусь от хруста.

— Теперь доволен?

Его язык высовывается, слизывая кровавые остатки с пасти.

— Это отвратительно.

Клянусь, он почти улыбается мне.

— Ты найдёшь, кого убить, куда бы мы ни пошли, да?

Он садится на задние лапы, язык свисает из пасти.

Жёлтый никогда не был моим любимым цветом, но когда он появляется в пейзаже, разрывая бесконечный полуночно-синий горизонт, мне хочется закричать от восторга. Такое чувство, будто мы идём уже несколько часов. Возможно, так и есть. Часов у меня нет, чтобы знать наверняка.

Остаток пути я пробегаю трусцой, корзинка для пикника бьётся о моё бедро.

Я останавливаюсь у края дороги и смотрю налево, затем направо.

Дорога исчезает в обе стороны. Она недостаточно широка для машины или повозки, едва ли шире моего роста. Но кирпичи уложены в землю ровно, ни один не выбивается из ряда.

После стольких часов среди полей, окантованных синевой, такое количество жёлтого почти кажется галлюцинацией.

Я опускаюсь на колени в траву, ставлю корзинку для пикника в сторону и тянусь к дороге осторожными пальцами.

Я не знаю, чего ожидать в этом месте.

Может, дорога — мираж и сейчас исчезнет, сморщится, совсем как тело Ведьмы Востока.

Но когда мои пальцы касаются её, ничего не происходит.

Камень прохладный на ощупь. Он жёлтый, как и сказала ведьма, но это не совсем точно. Цвет сверкает, будто краску смешали с золотом.

Следуй по Дороге из Жёлтого Кирпича, — говорили они. Что вообще может пойти не так?

Синий горизонт медленно темнеет до чёрного, и воздух становится холоднее.

Должно быть, наступает ночь.

Как далеко этот Изумрудный город?

Если мне придётся ночевать на улице в таком холоде, я, пожалуй, закричу. Я не против испачкаться на ферме или часами заниматься тяжёлой работой, но когда дело касается ночного распорядка с кроватью, подушкой и хотя бы одеялом, — я непреклонна.

Даже когда я была маленькой и не до конца понимала, что потеряла, именно Генри и Эм, создававшие для меня безопасное место, где я могла ночью положить голову, заставляли меня чувствовать себя… укоренённой, наверное, или чем-то близким к этому.

Когда я стала старше и начала заводить друзей в школе, я поняла, что мне нравится их общество и нравится выбираться из дома, но отказывалась от каждого приглашения переночевать где-то ещё. Я не могла представить, что буду спать где-либо, кроме своей кровати.

Пока мы с Тото плетёмся дальше, цветочные поля сменяются кукурузными, и хотя бы это знакомое зрелище даёт мне какое-то подобие утешения. Чтобы прогнать тишину (а заодно, надеюсь, и любых тварей, которые могут бродить в тенях), я насвистываю одну из любимых мелодий Генри, пока мы идём.

Этот звук так глубоко врезался в память, что мне трудно не представлять, будто Генри насвистывал её с самого моего рождения. Тётя Эм говорила, что именно эту музыку Генри играл в день их знакомства. Она напоминает мне народные мелодии, которые часто звучат на празднике урожая в конце сезона сбора, в одно из моих любимых времён года.

Когда я была девочкой, я могла в одно мгновение стать угрюмой. Если солнце скрывалось за облаками. Если я куда-то девала любимый свитер. Если роняла булочку в грязь.

Я не была трудным ребёнком, но была меланхоличным. Во мне всегда жило чувство тоски, которое я никак не могла унять.

И чтобы развеселить меня, Генри играл. Он любит банджо, но может играть почти на любом струнном инструменте, поэтому в одни вечера это была гитара, в другие — укулеле. Его певческий густой и хрипловатый голос, а музыка бодрая и радостная.

От этого я сразу начинаю скучать по Генри и Эм.

Мы с Тото продолжаем идти.

Кукурузные поля всё не кончаются, и в конце концов мои мысли начинают блуждать, убаюканные однообразным пейзажем и повторяющимся звуком моей собственной мелодии.

Я думаю об Эдварде.

Думаю о том, чтобы стать его женой, матерью, хозяйкой дома.

Я собиралась сказать ему «да». Стоит ли мне сказать «да»?

В груди появляется тонущее чувство.

Живот болит, поэтому я пью воду из термоса, который нашла в доме.

Я продолжаю насвистывать, пытаясь изменить настроение.

У горизонта, там, где тёмное небо встречается с тёмной линией деревьев, вспыхивает лунный свет, пока и он не скрывается за бесконечным тёмным облаком над головой.

Похоже, мне всё-таки придётся спать в кукурузном поле.

Я почти смиряюсь с этой мыслью, когда прохожу мимо пугала, поставленного в ряду посевов.

К счастью, Восточный Край твёрдо намерен держать огни включёнными, независимо от количества населения. Я уже несколько часов не видела ни одного дома, но с точной предсказуемостью каждые пять метров в темноте светится фонарный столб.

Свет бросает жуткое сияние на пугало, и оно кажется скорее человеком, чем набитым чучелом.

Я замедляю шаг.

Голова пугала свешена вперёд, словно тело недостаточно крепко привязано к шесту.

Генри всегда поручал мне делать пугала для поля. Он говорил, что у меня выходит лучше, чем у него. Он давал мне несколько мешков из мешковины и одну из своих старых фланелевых рубашек. Чтобы было интереснее, я каждый год делала пугалу новое лицо и представляла этот образ на закатной церемонии, где Генри и Эм были единственными зрителями.

Новый укол грусти поражает меня, и я отворачиваюсь, когда в глазах начинает щипать.

Я вернусь домой.

Я найду этого Волшебника, и он скажет мне, как туда попасть…

Стон заставляет меня остановиться.

Я оборачиваюсь к пугалу.

Его голова безвольно качается, и от движения изо рта падает капля крови.

— О боже.

Я роняю корзинку, перелезаю через забор и мчусь через поле, а кукурузные стебли хлещут меня по лицу. Отталкиваю их в стороны, раздвигая, как театральный занавес.

— Помогите, — шепчет мужчина, его голос влажный и хриплый.

— Иду! — кричу я.